— Да, — говорю, — это правда, — ходил.
— А вот то-то, — говорит, — и есть. А ведь он, этот цирюльник, ничего не знает: что-то пошепчет да обрывок человеку, как теленку, нацепит и велит не скидывать. И вам небось то самое вешал.
— Вешал — только с молитвою.
— Ну да, и вы, пожалуй, так и служили в обрывке?
— Служил, — только ведь это с молитвою же.
— Ну так это и я бы вам мог нацепить с молитвою, да стыд только не позволял. А баринок этот ко мне первый раз с весельем заговорил, чтобы через меня вас подзадорить, а потом, вчера, — гляжу, нарочно идет, и лица на нем нет.
«Что, — говорю, — вам такое?»
«Ужасная, — говорит, — неприятность: мне надо еще раз перевенчаться».
Я гляжу на него и думаю: не помешался ли он?
«Да ведь вы же, — говорю, — сказывали мне, что вас обвенчали».