Как инок строгой жизни, он, разумеется, был сильно возмущен и разгневан произведенным беспорядком и собирался быть так строг, что даже опасался, как бы не дойти до жестокости.
Приступая к открытию судьбища, он все обращался к одному из приближенных к нему монахов, благочинному Варлааму (впоследствии наместнику) и говорил ему:
— Боюсь, что я буду жесток, — а?
Покойный Варлаам его успокоивал, говоря, что виновный стоит сильного наказания.
— Да, разумеется, он, дурак, стоит, но я боюсь, что я буду уже очень жесток, — а? — повторял митрополит.
— Ничего, ваше высокопреосвященство! Он снесет.
— Снесет-то снесет, но ведь это нехорошо, что я буду очень жесток.
Настал час суда — разумеется, суда келейного, происходившего только в присутствии двух-трех почетных старцев.
Виновный, думавший, что им очень дорожат за голос, мало смущаясь, ожидал в передней, а владыка, весьма смущенный, сел за стол и еще раз осведомился у всех приближенных, как все они думают: не будет ли он очень жесток? И хотя все его успокоивали, но он все-таки еще попросил их:
— А на случай, если я стану жесток, то вы мне подговорите за него что-нибудь подобрее.