— А тот, кто больше-то нас: мы ведь в его воле.
— Да; вот, мол, ты как рассуждаешь, — а самому, знаете, стыдно стало: я архиерей, еду им веру проповедовать, и сам сразу сробел и отчаялся, а он меня уповать учит. «Стыдно, — думаю, — тебе, владыко, и счастье твое, что тебе краснеть только не перед кем».
— Кричи, — говорю, — их; может быть услышат.
— Где, бачка, кричать, видишь, какой буран, — ничего слыхать будет.
И, точно, вой бури ужаснейший. Я повернулся сам на санях, хотел крикнуть, но только рот раскрыл, как меня и задушило, — ветром как во все нутро заткнуло. Зато в глазах словно какой-то внутренний свет блеснул, и показалось мне, что вблизи нас что-то темное, как стена высится.
— Что это, — спрашиваю, — впереди чернеется?
— А это, — говорит, — бачка, лес, я нарочно тебя к лесу завез: вылезай скорей.
«Ну, — думаю, — так и есть, что он хочет мне карачун задать».
— Чего, — говорю, — вылезать?
— А в снежок ляжем да обоймемся: тепло будет.