Все это мне передал Кириак, и передал так превосходно, что я, узнав дух языка, постиг и весь дух этого бедного народа; и что всего мне было самому над собою забавнее, что Кириак с меня самым незаметным образом всю мою напускную суровость сбил: между нами установились отношения самые приятные, легкие и такие шутливые, что я, держась сего шутливого тона, при конце своих уроков велел горшок каши сварить, положил на него серебряный рубль денег да черного сукна на рясу и понес все это, как выученик, к Кириаку в келью.
Он жил под колокольнею в такой маленькой келье, что как я вошел туда, так двоим и повернуться негде, а своды прямо на темя давят; но все тут опрятно, и даже на полутемном окне с решеткою в разбитом варистом* горшке астра цветет.
Кириака я застал за делом — он низал что-то из рыбьей чешуи и нашивал на холстик.
— Что ты это, — говорю, — стряпаешь?
— Уборчики, владыко.
— Какие уборчики?
— А вот девчонкам маленьким дикарским уборчики: они на ярмарку приезжают, я им и дарю.
— Это ты язычниц неверных радуешь?
— И-и, владыко! полно-ка тебе все так: «неверные» да «неверные»; всех один господь создал; жалеть их, слепых, надо.
— Просвещать, отец Кириак.