— Уважают его как-то исстари, когда еще он на проповедь ездил в прежнее время.
— Да каков он был в то, в прежнее-то время?
— Прежде самый успешный миссионер был и множество людей обращал.
— Что же ему такое сделалось? отчего он бросил эту деятельность?
— Понять нельзя, владыко; вдруг ему что-то приключилось: вернулся из степей, принес в алтарь мирницу* и дароносицу* и говорит: «Ставлю и не возьму опять, доколе не придет час».
— Какой же ему нужен час? что он под сим разумеет?
— Не знаю, владыко.
— Да неужто же вы у него никто этого не добивались? О, роде лукавый, доколе живу с вами и терплю вас? Как вас это ничто, дела касающееся, не интересует? Попомните себе, что если тех, кои ни горячи, ни холодны, господь обещал изблевать с уст своих*, то чего удостоитесь вы, совершенно холодные?
Но мой экклезиарх оправдывается:
— Всячески, — говорит, — владыко, мы у него любопытствовали, но он одно отвечает: «Нет, говорит, детушки, это дело не шутка, — это страшное… я на это смотреть не могу».