В моих мыслях мелькнул Филипп Кольберг, и я увидал, что начал пренеловкую речь, и поспешил поправиться.
— Maman, я роптал на вас: вы мне казались очень практичными, — проговорил я, потупив глаза.
— Вот что!
И матушка приподняла мою голову, посмотрела мне в глаза — и, спокойно улыбнувшись, обняла меня и прижала к сердцу.
Я слышал, как это сердце билось, и чувствовал, что оно бьется для меня, меж тем как если бы оно было практичнее — ему никто не смел бы помешать воспользоваться своим правом биться еще для кого-нибудь другого, и при этой мысли я опять почувствовал Филиппа Кольберга — он вдруг из какого-то далека насторожил на меня свои смелые, открытые глаза, которых я не мог ничем прогнать, — и только в ревнивом страхе сжал матушку и в ответ на ее ласки шептал ей:
— Maman, друг мой! вы моя самая умная, самая добрая мать. Скажите же мне, что вы меня простили.
— Ото всего сердца прощаю и извиняю.
«Прощаю и извиняю», — подумал я… — Отчего не просто прощаю?»
— О чем ты задумался? — спросила maman.
Я не вытерпел и отвечал: