Однако безмерное материнское милосердие смилостивилось надо мною, — и матушка, не предлагая мне никакого нового вопроса о корреспонденциях, заметила только, что переписка — очень важная вещь, и притом вещь очень полезная, ибо ею поддерживаются отношения с людьми и, кроме того, она лучше всего способствует к приобретению навыка к хорошему изложению своих мыслей.
С этим maman встала из-за стола, за которым поила меня чаем; а я, чтобы оторвать разговор от тягостной для меня темы о переписке, поспешил вильнуть в сторону и осведомиться: чего же будут стоить мои уроки латинского и греческого языка?
— А ничего, кроме одного нашего доброго желания, — отвечала мать, покрывая полотенцем чайную шкатулку, в которую замкнула ложечки.
— Как ничего, maman? кто же будет меня даром учить по-латыни и по-гречески?
— Пока ты не выучишься этим языкам больше меня, я сама буду с тобою ими заниматься.
— Вы, chère maman![62]
— Mais oui, moi-même, mon fils.[63] Что же это тебя так удивляет?
— Maman… простите меня… но разве дамы знают по- латыни и по-гречески?
— Да, которые учились — те, я думаю, знают.
— А вы разве учились, maman?