Анна Львовна отвечала ласками на ее ласки и продолжала ее наставлять и уговаривать и, наконец, заключила:
— Я только одного боюсь: может быть, Павлин в самом деле тебе кажется немножко стар?
Люба молчала.
— Может быть, тебе непременно хочется молоденького мужа?
— Ах, я ничего об этом не говорю, — перебила Люба.
— Ну и прекрасно, если ты этого не говоришь, так и дай бог добрый час.
Девочка испугалась, что все было так скоро кончено, и, краснея, поспешила сказать, что она ни за кого не пойдет замуж; но Анна Львовна пропела ей стишок из «Красного сарафана»*, что «не век-де пташечкой в поле распевать и златокрылой бабочкой порхать», и, рассмеявшись, приподняла рукою ее личико и спросила:
— Не хочешь ли ты в монастырь?
— Мне все равно, — отвечала шепотом Люба.
— О-о-о, лжешь; не те у тебя глазенки, чтобы идти в монастырь. Нет, ты там всех будешь смущать: мужчины, вместо того чтобы богу молиться, будут на тебя смотреть.