— А я вам всерьез и отвечаю: он их в степи гонит.
— Да это что же: они их ограбить, что ли, хотят?
— И я им то говорил…
— Боже мой, боже мой, что я наделала! Эти люди гибнут за то, что они мне верили.
— Да, — отвечал Рогожин и через минуту глухого молчания заговорил снова:
— Я этого немца просил, умолял, усовещивал… и наконец…
— Прибил, что ли?
Рогожин только сделал молча рукою выразительный жест, как будто драл кого-то за волосы.
Бабушка молчала: она была поражена тем, что слышала, и тем, что теперь ей представлялось возможным далее в этом же возмутительном роде.
«Я не дам разорить мужиков, — думала она, — нет; я сейчас же поеду назад в Петербург… я встречу государя, брошусь ему в ноги и скажу все… он добр — он рассудит…»