В это время по сцене проходит тихо Алеша Босый и скрывается в своем дупле.
Приезжий. Это что за человек?
1-й фабричный. Купец был, да, тонувши, тронулся в уме.
Приезжий. Скажите, страсть какая!
1-й фабричный. Он смирен: никого не трогает. Облюбовал вот сад хозяйский, вон там в дуплище и ночует. Не любит только, если к нему подойти туда изнавести*, и то не сердится, а с перепугу обхватит и держится, что никак не оторвать его. Все думает, что тонет.
Челночек. А я опять, ребята, к Фирсу. Что я на него, братцы мои, только, в Питер ездивши с ним, насмотрелся! Молодчина! Поедем, бывало, на бал куда или в маскарад: я сижу с шубой на лестнице, — смотрю, что ни лучшую какую барыню, француженку там или англичанку, мой Фирс Григорьич и тащит; а какую пониже сортом — Иван Максимыч. Привезут их домой, и уж тут такое колыванье пойдет, что аж чертям ужасно — ничего не пожалеет для женщины. «Что, говорит, вы вулеву? Потому вулеву вы, говорит, так вулеву; а не вулеву, так и как хотите». — «По болоту, говорит, охотиться хочу, амазонкой». — «Делай, говорит, нам, Пашка, болото». Ну и лей на пол шампанское по самые щиколотки. «Будь, говорит, лягашом, запей», — я лягу и локчу, а она смеется. Скусное вино — прелестное. (Обтирает губы.) А наутро, глядишь, Иванушке, хоть молодешенек, да головы не поднимет, а этот соколом встрепенется, подкрасится, подфабрится, взденет фрак и пошел к министрам там да к сенаторам дела обделывать. Устали ему никогда нет.
1-й фабричный. Да и посейчас он такой.
Челночек. Ему, брат, так кукушка накуковала: ему, пока под святые положат, перемены не будет.
1-й фабричный. Он и помрет-то, так его не сразу похоронишь.
2-й фабричный. Да одно слово — анафема.