Минутка. Ничего — хвостом трясет, а они смотрят.
Князев (смеясь). Эко дурачищи!
Народ (под окном за сценою). Ха-ха-ха! У-у! у! у! уре! Полетела! полетела!
Князев. Ха-ха! Что за скоты такие. (Минутке.) Поди-ка ты сюда. (Отводит его в сторону.) Там спосылай кого-нибудь скорее в мой шинок, что на угле здесь ближе, и прикажи сидельцу, чтоб всем им в долг дал кто сколько вылопает. Понимаешь ли: не давать даром, чтоб не сказали, что я подпаивать хотел всю эту сволочь. В долг пусть лопают. Отдаст ли, не отдаст ли который, но только в долг давать… Беги.
Минутка. В минуту, Фирс Григорьич.
Князев (Мякишеву). А ты, отец, чего-то нюни распустил?
Мякишев (покачав головой, тихо). Жалко мне его. Я его люблю.
Князев. Чурилка ты, как посмотрю я на тебя, а не купец! Что, будем так к примеру рассуждать, — что, если я напьюся допьяна, да в твоих глазах полезу в реку — пустишь ты меня? Топись, мол, Фирс Григорьич, я с тебя твоей воли не снимаю? или поприудержать безделицу? Что тебе долг-то твой христианской повелевает?
Мякишев. Да христианский долг, конечно…
Князев. Ну то-то и оно «конечно». Не то что просто приудержишь, а если буянить стану, так и свяжешь да положишь, пока умирать охота пройдет. Не что иное и с ним делают: он топиться хочет, а мы его удерживаем; он буянит — что делать, мы его свяжем.