Минутка. О состоянии, Иван Максимович, еще не беспокойтесь. Конечно, без состояния человек все равно что не человек; но вы… ваше состояние еще дай бог всякому. Вы все-таки самый богатый фабрикант в целом крае.
Молчанов. Ох боже мой! вы всё о состоянии! Помилосердствуйте! На что мне жаловаться! У нас на Руси есть люди, которым тузами, капиталистами бы быть, а они у своих благодетелей приказчиками или кучерами служат, либо еще хуже того: папиросы в веселых домах гостям подают, да не жалуются. Нам это в глупость нашу ставят; думают, что мы уж и обиды чувствовать неспособны!.. Нет!.. (ударяя себя в грудь) чувствуем мы ее… чувствуем… так чувствуем, что, может быть, если бы об этом, о чем мы говорим с вами, на народе вслух заговорить, так тысячи сердец об самые ребра в грудях стукнулись бы… да не звери мы, чтобы место любить, и не шуты, чтобы на ветер жаловаться… (тихо) потому что и своей вины каждый из нас тоже в этом долю видит! Что Фирс! Фирс прах, ходящий на двух лапках; а вот то, среди чего этот Фирс вырос, — это ничтожество, это холопство… это равнодушье… с которым приходится сживаться, которое приходится терпеть, — вот что, вот что непереносно! Нет… я не могу говорить об этом…
Минутка. Вы успокойтесь, Иван Максимыч! Я только ведь хотел вас предупредить… хотел сказать вам, чтобы вы… были осторожнее…
Молчанов. Благодарю вас. (Дает руку). Не думайте обо мне: я не боюсь врагов; я себя одного боюсь.
Минутка. Прощайте же, Иван Максимыч.
Молчанов. До свиданья.
Минутка идет к окну.
(Улыбаясь.) Неужто вы опять через окно?
Минутка. А что ж вы думаете?.. Э! чтоб вы знали, право, так лучше.
Молчанов. Да что вы, бог с вами! Что за охота! Будто я чужой какой! будто вы не могли зайти ко мне просто по какому-нибудь своему делу!