«Да ведь вам, — говорю, — они больше всех нужны-то были».
«Нет, мне, — говорит, — они не были нужны. А впрочем, сделайте милость, оставьте меня в покое».
Довольно с тебя этой дерзости! Но я и ею пренебрегла. Пренебрегла и оставила, и не говорю с нею, и не говорю.
Только наутро, где бы пить чай, смотрю — она убралась; рубашку эту, что ночью дошила, на себя надела, недошитые свернула в платочек; смотрю, нагинается, из-под кровати вытащила кордонку, шляпочку оттуда достает… Прехорошенькая шляпочка… все во всем ее вкусе… Надела ее и говорит: «Прощайте, Домна Платоновна».
Жаль мне ее опять тут, как дочь родную, стало: «Постой же, — говорю ей, — постой, хоть чаю-то напейся!»
«Покорно благодарю, — отвечает, — я у себя буду пить чай».
Понимай, значит, — то, что у себя! Ну, бог с тобой, я и это мимо ушей пустила.
«Где ж, — говорю, — ты будешь жить?»
«На Владимирской, — говорит, — в Тарховом доме».
«Знаю, — говорю, — дом отличный, только дворники большие повесы».