Дней через десять после этого второго письма Александр Иванович с женою сидели в премиленькой квартире против Александрийского театра, отогревались чаем и отогревали мою душу рассказами о той далекой стороне,
— А что же вы мне не скажете, — спросил я, улучив минуту, — что делает мой Овцебык?
— Брыкается, брат, — отвечал Свиридов.
— Как брыкается?
— Чудит. К нам не ходит, пренебрегает, что ли, все с рабочими якшался, а теперь и это, должно быть, надоело: просил, чтоб его в другое место отправить.
— Что ж вы-то? — спросил я Настасью Петровну. — На вас ведь вся надежда была, что вы его приручите?
— Чего надежда? От нее-то он и бегает.
Я взглянул на Настасью Петровну, она на меня.
— Что будешь делать? Страшна, видно, я.
— Да как же это? Расскажите.