Упираясь одною рукою о стол, старший судья, закрыв лицо бумагой, начал читать ее слабо жужжавшим, шмелиным голосом.
- Приговаривает! - сказал Сизов вслушиваясь. Стало тихо. Все встали, глядя на старика. Маленький, сухой, прямой, он имел что-то общее с палкой, которую держит невидимая рука. Судьи тоже стояли: волостной - наклонив голову на плечо и глядя в потолок, голова - скрестив на груди руки, предводитель дворянства - поглаживая бороду. Судья с больным лицом, его пухлый товарищ и прокурор смотрели в сторону подсудимых. А сзади судей, с портрета, через их головы, смотрел царь, в красном мундире, с безразличным белым лицом, и по лицу его ползало какое-то насекомое.
- На поселение! - облегченно вздохнув, сказал Сизов. - Ну, кончено, слава тебе, господи! Говорилось - каторга! Ничего, мать! Это ничего!
- Я ведь - знала, - ответила она усталым голосом.
- Все-таки! Теперь уж верно! А то кто их знает? - Он обернулся к осужденным, которых уже уводили, и громко сказал:
- До свиданья, Федор! И - все! Дай вам бог! Мать молча кивала головой сыну и всем. Хотелось заплакать, но было совестно.
27
Она вышла из суда и удивилась, что уже ночь над городом, фонари горят на улице и звезды в небе. Около суда толпились кучки людей, в морозном воздухе хрустел снег, звучали молодые голоса, пересекая друг друга. Человек в сером башлыке заглянул в лицо Сизова и торопливо спросил:
- Какой приговор?
- Поселение.