- Скорее! - торопила мать, быстро шагая к маленькой калитке в ограде кладбища. Ей казалось, что там, за оградой, в поле спряталась и ждет их полиция и, как только они выйдут, - она бросится на них, начнет бить. Но, когда, осторожно открыв дверку, она выглянула в поле, одетое серыми тканями осенних сумерек, - тишина и безлюдье сразу успокоили ее.
- Дайте-ка я завяжу вам лицо-то, - говорила она.
- Да не надо, мне и так не стыдно! Драка честная: он - меня, я - его…
Мать наскоро перевязала рану. Вид крови наполнял ей грудь жалостью, и, когда пальцы ее ощущали влажную теплоту, дрожь ужаса охватывала ее. Она молча и быстро повела раненого полем, держа его за руку. Освободив рот, он с усмешкой в голосе говорил:
- Куда вы меня тащите, товарищ? Я сам могу идти!..
Но она чувствовала, что он шатается, ноги его шагают нетвердо и рука дрожит. Слабеющим голосом он говорил и спрашивал ее, не дожидаясь ответа:
- Я жестяник Иван, - а вы кто? Нас трое было в кружке Егора Ивановича, - жестяников трое… а всех одиннадцать. Очень мы любили его - царство ему небесное!.. Хоть я не верю в бога… В одной из улиц мать наняла извозчика, усадив Ивана в экипаж, шепнула ему:
- Теперь молчите! - и осторожно закутала рот ему платком.
Он поднял руку к лицу и - уже не мог освободить рта, рука бессильно упала на колени. Но все-таки продолжал бормотать сквозь платок:
- Ударов этих я вам не забуду, милые мои… А до него с нами занимался студент Титович… политической экономией… Потом арестовали…