- Ты его добром, а он тебя - колом! - тихонько усмехнувшись, сказал Ефим и быстро вскочил на ноги. - Уходить им пора, дядя Михаиле, покуда не видал никто. Раздадим книжки - начальство будет искать - откуда явились? Кто-нибудь вспомнит - а вот странницы приходили…
- Ну, спасибо, мать, за труды твои! - заговорил Рыбин, прервав Ефима. - Я все про Павла думаю, глядя на тебя, - хорошо ты пошла!
Смягченный, он улыбался широкой и доброй улыбкой. Было свежо, а он стоял в одной рубахе с расстегнутым воротом, глубоко обнажавшим грудь. Мать оглянула его большую фигуру и ласково посоветовала:
- Надел бы что-нибудь - холодно! - Изнутри греет! - ответил он.
Трое парней, стоя у костра, тихо беседовали, а у ног их лежал больной, закрытый полушубками. Бледнело небо, таяли тени, вздрагивали листья, ожидая солнца.
- Ну, прощайте, значит! - говорил Рыбин, пожимая руку Софье. - А как вас в городе найти?
- Это ты меня ищи! - сказала мать.
Парни медленно, тесной группой подошли к Софье и жали ей руку молча, неуклюже ласковые. В каждом ясно было видно скрытое довольство, благодарное и дружеское, и это чувство, должно быть, смущало их своей новизной. Улыбаясь сухими от бессонной ночи глазами, они молча смотрели в лицо Софьи и переминались с ноги на ногу.
- Молока не выпьете ли на дорогу? - спросил Яков.
- Да есть ли оно? - сказал Ефим.