В то время на Хиосе Астиох, опасаясь предательства, стал выбирать себе заложников, {VIII. 246.} но приостановил это, услышав, что пришли корабли вместе с Ферименом и что положение союзников улучшилось. {VIII. 27. 29.} С десятью пелопоннесскими и десятью хиосскими кораблями он вышел в море, напал на Птелей, {VIII. 242.} но не взял его, и вдоль берега направился к Клазоменам. Тем из клазоменян, которые держали сторону афинян, он предлагал переселиться в глубь материка, в Дафнунт, {VIII. 236.} а остальным присоединиться к пелопоннесцам. То же советовал им и Тамос, правитель Ионии. Так как клазоменяне отвергли его предложение, то Астиох атаковал город, бывший неукрепленным, но не мог взять его, и сам под сильным ветром отплыл к Фокее и Киме, {Эти города, следовательно, перешли уже на сторону лакедемонян.} прочие же корабли бросили якорь у близлежащих к Клазоменам островов Марафуссы, Пелы и Дримуссы. Здесь, вследствие ветров, они оставались восемь дней, в течение которых разграбили все запасы клазоменян, оставленные там на сохранение; часть запасов они издержали, а часть сложили на корабли и отплыли в Фокею и Киму к Астиоху. В то время как Астиох находился в этих местах, прибыли послы от лесбосцев с предложением, что они снова отложатся от афинян; {VIII. 236.} они склонили Астиоха на свою сторону, но так как коринфяне и прочие союзники, вследствие первой неудачи, не имели охоты поддерживать лесбосцев, то Астиох снялся с якоря и отправился к Хиосу. Захваченные на пути бурей корабли с запозданием прибыли к Хиосу с разных сторон. После этого Педарит, направлявшийся тогда вдоль берега по суше из Милета, {VIII. 285.} прибыв в Эрифры, переправился с войском оттуда на Хиос. У него было еще около пятисот тяжеловооруженных воинов с пяти кораблей, оставленных Халкидеем. Так как некоторые лесбосцы предлагали произвести восстание, то Астиох заявил Педариту и хиосцам, что они должны явиться с кораблями к Лесбосу и поднять там восстание: этим способом они или увеличат число своих союзников, или в случае неудачи причинят вред афинянам. Хиосцы не вняли этому, и Педарит отказался уступить Астиоху хиосский флот. Тогда Астиох присоединил к лаконским кораблям, с которыми пришел, пять кораблей коринфских, шестой мегарский и еще один гермионский и направился к Милету, чтобы вступить в должность наварха; против хиосцев он разразился угрозами и заявил, что, если у них будет нужда, он ни за что не станет помогать им. Астиох пристал к Корику, в Эрифрейской области, и там заночевал. Со своей стороны афиняне, отошедшие от Самоса с войском для нападения на Хиос, {VIII. 302.} бросили якорь по другую сторону разделявшего их холма, так что неприятели не замечали друг друга. К ночи получено было письмо от Педарита о том, что эрифрейские военнопленные, отпущенные афинянами в расчет на измену, возвратились из Самоса в Эрифры; {Ср.: VIII. 142. 161. 253.} тогда Астиох немедленно снова отправился в Эрифры и чуть было не наткнулся на афинян. К нему переправился и Педарит. Допросив лиц, подозреваемых в измене, они нашли, что все эти обещания даны были лишь под предлогом добиться спасения людей из Самоса. Астиох и Педарит оправдали их и удалились, один на Хиос, другой, согласно первоначальному плану, в Милет.
Тем временем и афинское войско, обогнув на кораблях Корик, подле Аргона повстречало три военных хиосских корабля и при виде их пустилось за ними в погоню. Но поднялась сильная буря, и хиосские корабли едва укрылись в гавань. Что касается афинских, то три из них, ушедшие дальше всего вперед, были повреждены и выброшены на берег у Хиоса; команда частью взята в плен, частью перебита; прочие бежали в гавань, что под Мимантом, по имени Финикунт. Оттуда позже они перешли к Лесбосу, стали там на якоре и готовились к возведению укреплений.
В ту же зимнюю кампанию вышел из Пелопоннеса и прибыл в Книду лакедемонянин Гиппократ с десятью фурийскими кораблями, которыми командовал Дорией, сын Диагора, с двумя товарищами, с одним лаконским и одним сиракусским кораблем. Усилиями Тиссаферна Книд в то время уже отложился от Афин. Когда находившиеся в Милете военачальники {Феримен и, может быть, Алкивиад.} узнали о прибытии их, то сделали распоряжение, чтобы одна половина кораблей наблюдала за Книдом, а другие, стоявшие у Триопия, напали на грузовые суда, шедшие из Египта, и захватили их. Триопий -- выступающая в море оконечность Книдской области, со святилищем Аполлона. Афиняне, узнав об этом, выступили от Самоса в море и захватили шесть стороживших у Триопия кораблей; корабельная команда их бежала. После этого афиняне пристали к Книду, напали на город и, так как он не имел стен, едва не овладели им. На следующий день они возобновили приступ, но книдяне успели за ночь лучше оградить себя; кроме того, в город пробились спасшиеся бегством воины с кораблей, что были у Триопия, и афиняне не могли уже вредить им, как прежде. Поэтому они отступили, разорили поля книдян и возвратились к Самосу.
Когда к тому времени прибыл в Милет Астиох для командования флотом, {VIII. 331.} в лагере пелопоннесцев всего еще было в изобилии: жалованье выдавалось в достаточном размере, {VIII. 292.} у солдат было много денег, награбленных в Иасе, {VIII. 283.} милетяне энергично переносили тяготы войны. Однако пелопоннесцы находили недостаточным и не особенно выгодным первоначальный договор, заключенный Халкидеем с Тиссаферном {VIII. 18.} и еще в бытность Феримена в Милете заключили новый, нижеследующий.
"Договор лакедемонян и их союзников с царем Дарием и с сыновьями царя и с Тиссаферном. Быть миру и дружбе на следующих условиях. Лакедемонянам и союзникам лакедемонян не ходить войною или с каким-нибудь злым умыслом на всю ту землю и города, какие принадлежат Дарию, или принадлежали отцу его, или его предкам; лакедемонянам и союзникам лакедемонян не взыскивать дани с этих городов. Царю Дарию и подданным его не ходить войною или с каким-нибудь злым умыслом на лакедемонян и их союзников. Если в чем-либо лакедемоняне и их союзники будут нуждаться в царе или царь будет нуждаться в лакедемонянах и их союзниках, правильным должно почитаться исполнение того, на чем стороны убедят друг друга. Войну против афинян царю и лакедемонянам и их союзникам вести сообща; сообща должны они действовать и при заключении мира. Какое бы войско ни находилось в земле царя по требованию царя, царь должен ему доставлять содержание. Если какой из городов, вступивших в договор с царем, нападет на царскую землю, прочим городам противодействовать этому и помогать царю по мере возможности. И если кто-либо в царской земле или в другой, подвластной царю, нападет на землю лакедемонян или их союзников, царь должен противодействовать этому и помогать по мере возможности".
По заключении договора Феримен передал Астиоху свои корабли, а сам отплыл на небольшом судне в море и исчез. Между тем афиняне уже переправились с войском от Лесбоса на Хиос {VIII. 34.} и, утвердив свое господство на суше и на море, стали укреплять Дельфиний, пункт вообще сильный со стороны суши, а также снабженный гаванями и недалеко отстоящий от города Хиоса. Хиосцы, потерпевшие поражение в первых битвах, {VIII. 243.} да и вообще жившие между собою далеко не в согласии, а, наоборот, относившиеся друг к другу подозрительно после того, как Педарит казнил сына Иона Тидея с соумышленниками за сочувствие к Афинам, остальное же население города силою удерживалось в подчинении олигархам, оставалось в бездействии; вследствие этого ни сами они, ни вспомогательное войско с Педаритом во главе не оказывались достаточно сильными для битвы. Тем не менее они через послов обратились в Милет к Астиоху с требованием подать им помощь, а когда тот не обратил на это внимания, Педарит послал в Лакедемон письмо с жалобою на него. Так сложились дела афинян на Хиосе. Между тем самосские корабли их делали наступления на милетские; но так как последние не выходили против них, то афиняне отступали назад к Самосу и держались спокойно.
В ту же зимнюю кампанию вышли из Пелопоннеса двадцать семь кораблей, снаряженные для Фарнабаза лакедемонянами по настоянию мегарянина Каллигита и кизикенца Тимагора, и в пору зимнего солнцестояния направились к Ионии. В звании начальника отплыл с ними спартиат Антисфен. Вместе с тем лакедемоняне послали в советники {См. к II. 851.} Астиоху одиннадцать спартиатов; в числе их был и Лихас, сын Аркесилая. {V. 222. 504. 763.} Советникам приказано было, по прибытии в Милет, озаботиться вообще возможно лучшим устроением дел; что же касается кораблей, то или эти самые двадцать семь, или с прибавкою новых, или хотя бы в меньшем числе отослать, если они заблагорассудят, к Фарнабазу в Геллеспонт, назначив их начальником сына Рамфия, Клеарха, {VIII. 82.} который отправлялся вместе с ними; наконец, если эти одиннадцать мужей признают нужным отрешить Астиоха от должности наварха и назначить на его место Антисфена. Дело в том, что вследствие письма Педарита {VIII. 384.} лакедемоняне стали относиться к Астиоху подозрительно. Корабли эти, отчалив от Малеи, вышли в открытое море и пристали к Мелосу. Здесь они нашли десять афинских кораблей; три из них, бывшие без команды, были захвачены и сожжены. После этого из опасения, как бы убежавшие от Мелоса афинские корабли не дали знать об экспедиции пелопоннесских кораблей афинянам на Самосе, что действительно и случилось, {VIII. 414.} пелопоннесцы направились к Криту, из осторожности пошли более длинным путем и пристали к Кавну в Азии. {См. к I. 1164.} Здесь они были уже в безопасности и потому дали знать находившемуся в Милете флоту, чтобы в сопровождении его переправиться самим вдоль берега к Милету. Со своей стороны хиосцы и Педарит, невзирая на медлительность Астиоха, отправили к нему около того же времени вестников с требованием оказать им помощь всем его флотом, так как они находятся в осаде, и не относиться безучастно к тому, как важнейший из союзных городов в Ионии оказывается запертым с моря, а с суши подвергается разбойническим нападениям. Дело в том, что у хиосцев было множество рабов, больше, нежели в каком бы то ни было другом государстве, кроме Лакедемона, которые вследствие их многочисленности подвергались за всякую вину слишком жестоким наказаниям. Поэтому, лишь только оказалось, что афиняне при помощи своих укреплений утвердились здесь прочно, большинство рабов тотчас перебежало к ним и благодаря знанию местности причиняло стране величайшие бедствия. Хиосцы указывали, что им необходимо помочь, пока есть еще надежда и возможность воспрепятствовать неоконченному укреплению Дельфиния и пока афиняне заняты сооружением более обширных укреплений у своего лагеря и флота. Хотя после упомянутой выше угрозы {VIII. 331.} Астиох и не имел намерения оказывать помощь, но, когда он увидел, что помогать готовы и союзники, решил идти на помощь хиосцам. Тем временем из Кавна получена была весть о прибытии двадцати семи кораблей и лакедемонских советников. Решив, что для утверждения господства на море все прочее -- дело второстепенное, лишь бы переправить в Милет столь значительное количество кораблей и обезопасить переправу лакедемонянам, явившимся для наблюдения за ним, Астиох немедленно бросил мысль идти к Хиосу и направился в Кавн. На пути он высадился на Косе, называемом Меропидою; так как город не имел стен и пострадал от сильнейшего землетрясения, какое когда-либо бывало на нашей памяти, причем население его бежало в горы, то Астиох разорил город, делал набеги на страну с целью добывания добычи и забирал все, кроме свободнорожденных, которых он отпускал. От Коса Астиох прибыл ночью к Книду, но, подчинившись настояниям книдян, не высадил экипаж на берег, а тотчас пошел против двадцати афинских кораблей, которыми командовал один из самосских стратегов Хармин, {VIII. 301.} стороживший появление тех двадцати семи кораблей, плывших из Пелопоннеса, которые разыскивал и Астиох. {Чтобы с ними соединиться.} Находившиеся на Самосе афиняне получили известие о приближении этих кораблей из Мелоса, {VIII. 393.} а потому Хармин держался на страже у Симы, Халки, Родоса и подле Ликии, зная уже о том, что корабли находятся в Кавне. Астиох немедленно, прежде чем прослышали о нем, пошел против Симы в расчете застигнуть неприятельские корабли где-нибудь в открытом море. Но по причине дождя и сгустившегося тумана корабли его в темноте сбились с дороги, и движение их расстроилось. На рассвете, когда флот Астиоха был разбросан и одно крыло его, левое, было уже видимо для афинян, а остальные корабли блуждали еще подле острова, Хармин и афиняне быстро пустились против неприятеля, но не со всеми двадцатью кораблями, вообразив, что это те самые корабли из Кавна, которые они сторожили. При первом же нападении афиняне затопили три корабля и сильно повредили другие. Перевес в сражении они имели до тех пор, пока сверх ожидания не появилось большинство блуждавших кораблей и афиняне оказались отрезанными со всех сторон. Тогда они обратились в бегство, причем потеряли шесть кораблей, бежав с остальными к острову Тевтлуссе и оттуда к Галикарнассу. После этого пелопоннесцы пристали к Книду и, соединившись с двадцатью семью кораблями, что были у Кавна, вышли в море со всеми силами и, водрузив трофей на Симе, снова стали на якоре в Книде. По получении известия о результате морской битвы афиняне со всеми кораблями отправились от Самоса к Симе, но не напали на стоявший у Книда флот и со своей стороны не подверглись нападению. Забрав на Симе корабельные снасти {VIII. 281.} и сделав нападение на Лоримы, что на материке, они возвратились к Самосу.
На всех пелопоннесских кораблях, находившихся уже у Книда, производились нужные починки, а одиннадцать лакедемонских граждан {VIII. 392.} вели тем временем переговоры с явившимся сюда Тиссаферном относительно выработанных уже условий, именно тех, какие они не одобряли, а также о дальнейшей войне, каким образом вести ее всего лучше и выгоднее для обеих сторон. {Т. е. для Тиссаферна и для лакедемонян.} За ходом дел с наибольшим вниманием наблюдал Лихас. Он заявил, что оба договора, и договор Халкидея, и договор Феримена, {VIII. 18. 37.} формулированы неудачно, что опасно, если царь предъявит и теперь притязания на всю ту землю, какая была раньше в его власти и во власти его предков. И действительно, по смыслу этого пункта, все острова, Фессалия, Локрида, вся Эллада до Беотии должны были бы снова перейти в рабство к царю, и лакедемоняне вместо свободы наложили бы на эллинов персидское господство. Поэтому Лихас предлагал заключить новый, лучший, договор или, по крайней мере, упразднить прежний и объявил, что при таких условиях они вовсе не нуждаются в продовольствии для войска. Раздраженный Тиссаферн в гневе ушел от лакедемонян, не добившись от них толку. Последние намеревались идти к Родосу, куда звали их влиятельнейшие олигархи, и надеялись привлечь на свою сторону остров, весьма важный для них по многочисленности морского и сухопутного войска. К тому же они полагали, что при содействии имеющихся союзников они в состоянии будут одни содержать свой флот, не требуя денег от Тиссаферна. Итак, немедленно, в ту же зимнюю кампанию, пелопоннесцы вышли из Книда и пристали прежде всего к Камиру, на Родосе, с девяносто четырьмя кораблями. Большинство населения было перепугано, так как не знало о сношениях {Олигархов с пелопоннесцами.} и бежало, в особенности потому что город не был укреплен. Тогда лакедемоняне созвали камирян, а также граждан двух других городов, Линда и Иелиса, и убедили родян отложиться от афинян. Родос таким образом присоединился также к пелопоннесцам. Прослышав об этом, афиняне около того же времени вышли с самосским флотом в море, желая предупредить неприятеля. Они показались уже в открытом море, но немного опоздали и потому немедленно отступили к Халке, оттуда к Самосу, а впоследствии вели морскую войну против Родоса из Халки, Коса и Самоса. Пелопоннесцы взыскали с родян тридцать два таланта денег, {Около 44 000 руб.} вытащили корабли на сушу и в течение восьмидесяти дней оставались в бездействии.
В это время и еще раньше, до похода пелопоннесцев на Родос, произошло следующее. После смерти Халкидея и после сражения при Милете {VIII. 24. 25.} Алкивиад возбудил против себя подозрение в пелопоннесцах, и от них из Лакедемона пришло даже письмо к Астиоху с приказанием лишить жизни Алкивиада (он был во враждебных отношениях с Агидом {VIII. 122.} и вообще казался человеком, не заслуживающим доверия). Алкивиад в страхе сначала бежал тайком к Тиссаферну, затем, по мере возможности, стал действовать на него главным образом во вред пелопоннесцам. Став руководителем Тиссаферна во всем, Алкивиад убедил его сократить жалованье пелопоннесцам и выдавать им по три обола вместо аттической драхмы, {Т. е. около 12 коп. вместо 25. Ср.: VIII. 291.} да и то не постоянно. При этом он советовал Тиссаферну сказать пелопоннесцам, что афиняне, с более давнего времени опытные в морском деле, платят своим воинам по три обола, и не столько по недостатку в средствах, сколько для того, чтобы от избытка в деньгах моряки не впадали в излишество, причем одни тратили бы жалованье на то, что разрушает здоровье, и тем ослабляли бы свои силы, а другие покидали бы корабли, не оставив в виде залога неуплаченной им доли жалованья. Алкивиад научил Тиссаферна склонить с помощью подкупа триерархов и стратегов, за исключением сиракусских, согласиться на эти условия. Из сиракусских стратегов один Гермократ противился этому от имени всех союзников. Когда государства начинали просить денег, Алкивиад их выпроваживал и сам, от имени Тиссаферна, обзывал хиосцев бессовестными за то, что они, будучи богатейшими из эллинов, обязанные своим спасением чужой помощи, все-таки требуют, чтобы другие ради их свободы рисковали жизнью и деньгами. Что касается прочих государств, то было бы несправедливо, говорил Алкивиад, если бы они, тратясь на афинян до восстания, теперь отказывались платить Столько же или даже больше на самих себя. Тиссаферн, доказывал Алкивиад, ведя войну на собственные средства, разумеется, теперь расчетлив; если же когда-либо получатся от царя продовольственные деньги, он будет выдавать им жалованье полностью, и государства будут надлежащим образом удовлетворены. Алкивиад советовал Тиссаферну также не очень торопиться с окончанием войны и отказаться от желания предоставить одному государству владычество на суше и на море привлечением ли финикийских кораблей, которые Тиссаферн велел заготовлять, или содержанием на жалованье большого числа эллинов, но рекомендовал допустить разделение владычества между двумя государствами: тогда царь будет иметь возможность поднять одно из них против другого, ему неприязненного. Напротив, говорил Алкивиад, если господство на суше и на море будет в одних руках, царь окажется в затруднении уничтожить господствующее государство и вынужден будет встать, наконец, сам на решительную борьбу с большими издержками и опасностями. Легче с небольшими затратами и личной безопасностью предоставить эллинам истощать самих себя. Кроме того, уверял Алкивиад, для Тиссаферна удобнее делить власть с афинянами: они меньше лакедемонян стремятся к завоеваниям на суше, цели же их и образ действий в войне наиболее полезны для его видов; афиняне будут стараться порабощать себе часть моря, а Тиссаферну всех эллинов, обитающих в царской земле, лакедемоняне же, наоборот, явились с целью освободить эллинов; и невероятно, чтобы они, освобождая теперь эллинов от самих же эллинов, не освободили их и от персов, если только сами не будут усмирены. Поэтому Алкивиад советовал прежде всего ослаблять оба государства, а потом уже, когда афиняне будут основательно истощены, избавить страну и от пелопоннесцев. Тиссаферн в главном разделял это мнение, поскольку можно было судить, по крайней мере, по его образу действий. Находя советы Алкивиада правильными, он доверился ему вполне, выдавал пелопоннесцам скудное содержание и не разрешал морской битвы, уверяя, что прибудет финикийский флот, и тогда они будут сражаться, обладая превосходством сил. Тем самым Тиссаферн расстроил дела пелопоннесцев, флот которых в это время был в очень цветущем состоянии. Вообще отсутствие у Тиссаферна энергии к войне стало так ясно, что нельзя было не замечать его.
Такие советы, по мнению Алкивиада наилучшие, он давал Тиссаферну и царю частью потому, что находился под защитою их, частью потому, что добивался своего возвращения на родину. Он знал, что, если спасет отечество от окончательной гибели, ему можно будет, путем убеждения, заставить афинян вернуть его обратно. Склонить же их к этому он рассчитывал главным образом в том случае, если окажется, что Тиссаферн питает к нему расположение. Это и случилось на самом деле. Действительно, афинское войско на Самосе прослышало о том влиянии, какое имеет Алкивиад у Тиссаферна, причем сам Алкивиад обратился к наиболее видным в среде войска представителям олигархической партии с просьбою напомнить о нем лучшим людям, что он желает возвратиться на родину для установления олигархии, а не подлой демократии, изгнавшей его самого, что он хочет доставить им дружбу Тиссаферна и вместе с ними стать гражданином афинского государства. Независимо от Алкивиада и еще в большей мере, чем он, стремились к ниспровержению демократии находившиеся на Самосе триерархи афинян и влиятельнейшие граждане. Движение это появилось впервые в самосском войске, а отсюда оно распространилось потом и на афинское государство. Несколько человек переправились с Самоса к Алкивиаду и вступили с ним в переговоры. Так как он обещал приобрести дружбу сначала Тиссаферна, а потом и царя, если только не будет демократического правления (тогда, говорил Алкивиад, царь больше будет доверять им), то знатные фаждане, которые несли на себе наибольшие тяготы, очень надеялись захватить в свои руки власть и восторжествовать над своими противниками. По возвращении на Самос они в среде своих единомышленников стали организовывать заговор, а перед народом открыто заявляли, что царь будет их другом и доставит деньги, если Алкивиад будет возвращен и в Афинах не будет демократического строя. Чернь, хотя вначале и была отчасти недовольна происками, держалась спокойно в приятной надежде на царское жалованье, сторонники же олигархии, сообщив свои планы народу, снова стали обсуждать предложения Алкивиада в своей среде и вместе с большинством членов гетерий. Всем дело казалось удобоисполнимым и верным, но оно вовсе не нравилось Фриниху, {VIII. 251. 271.} бывшему тогда еще стратегом. Он находил, что Алкивиаду, как то было и на самом деле, столь же мало дела до олигархии, как и до демократии, что он помышляет только об одном, как бы, ниспровергнув существующий государственный порядок, возвратиться по приглашению своих сторонников; афинянам же, напротив, следует больше всего позаботиться о предотвращении внутренних междоусобий. Для царя, указывал Фриних, неудобно теперь, когда пелопоннесцы заняли уже такое же положение на море, как и афиняне, когда они завладели всеми важнейшими городами в его державе, примыкать к афинянам, которым он не доверяет, и тем создавать себе затруднения, между тем как ему можно приобрести друзей в лице пелопоннесцев, которые не сделали ему ничего дурного. Что же касается союзных государств, которым афиняне пообещают, разумеется, ввести олигархию, так как и у них самих не будет уже демократического строя, то, говорил Фриних, ему хорошо известно, что государства отложившиеся не присоединятся к афинянам, а те, которые остаются на их стороне, не станут более надежными; ведь рабства в соединении с демократией или с олигархией они не предпочтут свободе, каков бы государственный строй они не получили. Кроме того, союзники уверены, что так называемые "прекрасные и хорошие" {Имеются в виду олигархи.} доставят им не менее неприятностей, чем демократы, так как они советуют народу и приводят в исполнение те суровые мероприятия, {По отношению к союзникам.} из которых они главным образом извлекают для себя пользу. Быть под властью таких людей значило бы для союзников подвергаться без суда казням, сопряженным с насилием, тогда как демократия служит убежищем для них и уздою для олигархов. Он, Фриних, наверное знает, что государства, {Союзные.} наученные самим опытом, думают именно таким образом; поэтому он ничего не одобряет из того, о чем Алкивиад хлопочет в настоящее время. Несмотря на эти соображения Фриниха, собравшиеся на Самосе участники заговора, согласно первоначальному решению, {VIII. 472.} приняли предложения Алкивиада и готовились отправить в Афины в качестве послов Писандра и других лиц с тем, чтобы они хлопотали о возвращении Алкивиада, о ниспровержении демократии в Афинах и об установлении дружественных отношений между Тиссаферном и афинянами. Фриних, узнав, что предложение о возвращении Алкивиада будет внесено {В народное собрание.} и что афиняне могут принять его, опасался, как бы в случае своего возвращения Алкивиад не поступил с ним худо, как с человеком, противодействовавшим его возвращению, именно ввиду тех речей, в которых Фриних высказывал противное мнение. Тогда он пустился на следующее. Тайком послал он письмо лакедемонскому наварху Астиоху, тогда еще находившемуся у Милета, с известием, что Алкивиад губит дело лакедемонян, устраивая сближение Тиссаферна с афинянами; да и обо всем прочем Фриних сообщал в письме точные сведения. Простительно, прибавлял он, если он, даже во вред родному городу, злоумышляет на врага. Однако Астиох не думал карать Алкивиада, тем более что последний не был уже, как прежде, в его власти, а отправился к нему и к Тиссаферну в Магнесию, передал им полученное из Самоса письмо и таким образом сам сделался доносчиком. Кроме того, говорили, что из личной корысти Астиох предложил свои услуги Тиссаферну как по этому делу, так и вообще. По этой же причине Астиох слишком мягко относился и к вопросу о выдаче жалованья не в полном размере. {VIII. 452.} Алкивиад тотчас отправил должностным лицам на Самос письмо с изложением образа действий Фриниха и требовал его казни. Будучи очень встревожен тем, что он изобличен, и чувствуя себя в величайшей опасности, Фриних послал Астиоху новое письмо с укоризною, что тот плохо скрыл содержание прежнего письма; и на этот раз Фриних выражал готовность выдать лакедемонянам на истребление все афинское войско, бывшее на Самосе, причем подробно писал, каким образом план этот при отсутствии укреплений на Самосе может быть приведен в исполнение. Никто не осудит его, добавлял Фриних, за то, что он, рискуя своею жизнью за лакедемонян, готов и на это и на все возможное, лишь бы не погибнуть самому от злейших врагов. Однако и это письмо Астиох сообщил Алкивиаду. Предугадывая вероломство Астиоха и скорое получение письма от Алкивиада обо всем этом деле, Фриних предупредил их и сам открыл войску замыслы врагов напасть на лагерь, так как Самос не был укреплен и к тому же не все корабли находились в гавани. Фриних говорил, что имеет об этом достоверные сведения, что необходимо возможно скорее укрепить Самос и вообще быть настороже. Фриних был стратегом и действовал в данном случае правомочно. Афиняне приступили к сооружению укреплений, и Самос благодаря этому был укреплен скорее (впрочем и без того собирались его укреплять). Вскоре затем пришло письмо от Алкивиада о том, что Фриних выдал войско и что неприятель готовится к нападению. Но так как Алкивиаду не доверяли, то и решили, что он, заранее узнав планы неприятеля, из вражды к Фриниху взваливает на него вину в соучастии. Поэтому Алкивиад нисколько не повредил Фриниху, напротив, тождественным сообщением он только подтвердил его слова.