И вдруг д'Артаньян вспомнил об этой немой и слепой лачуге, которая, без сомнения, видела что-то, а быть может, могла и говорить.
Калитка была заперта, но он перепрыгнул через плетень и, не обращая внимания на лай цепного пса, подошёл к хижине.
Он постучался. Сначала никто не отозвался на стук. В хижине царила такая же мёртвая тишина, как и в павильоне; однако эта хижина была его последней надеждой, и он продолжал стучать.
Вскоре ему послышался внутри лёгкий шум, боязливый шум, который, казалось, и сам страшился, что его услышат.
Тогда д'Артаньян перестал стучать и начал просить, причём в его голосе слышалось столько беспокойства и обещания, столько страха и мольбы, что этот голос способен был успокоить самого робкого человека. Наконец ветхий, полусгнивший ставень отворился или, вернее, приоткрылся и сразу же захлопнулся снова, едва лишь бледный свет небольшой лампы, горевшей в углу, озарил перевязь, эфес шпаги и рукояти пистолетов д'Артаньяна. Однако, сколь ни мимолётно было всё это, д'Артаньян успел разглядеть голову старика.
- Ради бога, выслушайте меня! - сказал он. - Я ждал одного человека, но его нет. Я умираю от беспокойства. Скажите, не случилось ли поблизости какого-нибудь несчастья?
Окошко снова медленно отворилось, и то же лицо появилось в нём снова: только сейчас оно было ещё бледнее прежнего.
Д'Артаньян чистосердечно рассказал старику всё, не называя лишь имён; он рассказал, что у него было назначено возле этого павильона свидание с одной молодой женщиной, что, не дождавшись её, он влез на липу и при свете лампы увидел разгром, царивший в комнате.
Старик слушал его внимательно, утвердительно кивая; потом, когда д'Артаньян кончил, он покачал головой с видом, не предвещавшим ничего доброго.
- Что вы хотите сказать? - вскричал д'Артаньян. - Ради бога, объясните, что всё это значит!