"Что, если бы я пошел туда выяснить, в чём дело. Ведь Жак может ошибаться. Мадемуазель Пьерот, очевидно, не поняла, сколько любви скрывается в складках его галстука... Раз Жак не осмеливается говорить ей о своем чувстве, может быть, мне следует поговорить за него... Да, я пойду и поговорю с этой молоденькой филистимлянкой... И тогда мы увидим..."
На следующий день, не говоря ни слова Жаку, я привел этот план в исполнение. Клянусь, что у меня не было никаких задних мыслей. Я пошел туда ради Жака, исключительно ради Жака... Тем не менее, когда я увидел на углу Сомонского пассажа бывший торговый дом Лалуэт с его зелеными ставнями и большой вывеской, гласившей: " Фарфор и хрусталь", у меня замерло сердце, что должно было послужить мне предостережением... Я вошел. В магазине никого не было. В задней комнате завтракал флейтист. Даже во время еды он не расставался со своим инструментом, который лежал тут же на столе. "Совершенно невероятно, чтобы Камилла могла колебаться в выборе между этой ходячей флейтой и Мамой Жаком, -- подумал я, поднимаясь по лестнице, -- впрочем, увидим".
Я застал Пьерота, его дочь и даму высоких качеств за столом. Чёрных глаз, к счастью, не было. Мое появление было встречено возгласами изумления.
-- Наконец-то! -- воскликнул добряк Пьерот своим громовым голосом. -- Вот уж, правда, можно сказать... Он сейчас выпьет с нами кофе...
Меня усадили за стол. Дама высоких качеств принесла мне красивую чашку с золотыми цветами, и я сел рядом с мадемуазель Пьерот...
Она была очень мила в этот день. В волосах у нее немного повыше уха -- на этом месте теперь цветов не носят -- была маленькая красная роза, ярко-красная... Говоря между нами, я подозреваю, что эта маленькая красная роза была волшебницей, настолько она красила маленькую филистимлянку...
-- Что же это такое, господин Даниэль, -- проговорил Пьерот, смеясь своим добродушным громким смехом. -- Все кончено? Вы больше не хотите бывать у нас?..
Я начал извиняться, ссылаясь на свои литературные работы...
-- Знаю, знаю: Латинский квартал! -- перебил севенец, толкая меня ногой под столом, и засмеялся еще громче, поглядывая на даму высоких качеств, которая многозначительно покашливала. Для этих людей слово "Латинский квартал" означало оргии, скрипки, маски, хлопушки, разбитую посуду, безумные ночи и прочее, и прочее.
Как удивились бы они, если б я расказал им о моей отшельнической жизни на сен-жерменской колокольне! Но, ведь вы знаете, -- в молодости бываешь не прочь прослыть кутилой. Слушая обвинения Пьерота, я принимал скромный, слегка смущенный вид и защищался весьма слабо: