Симон поставил длинный шест у юрты и прикрепил к его концу чучело гагары.
-- Ты будешь сегодня летним шаманом, -- сказал мне Симон, лукаво улыбнувшись.
Но я не расположен был сегодня шутить.
Мы сели вокруг больной, на землю. И я заметил, что Симон прикрепил к своему плащу медную бляху в виде рыбы, которой я раньше не видел у него.
Разлив по ковшам пьяную арги, Симон ударил в бубен и запел.
От пахучих корешков, которые Симон бросал в огонь, от его жуткаго напева и от близости влюбленной Сулус у меня начинала кружиться голова:
Уже два раза мы все -- по знаку Симона -- принимались петь; уже трижды летала гагара к дальним озерам и спускалась под воду в черное царство абасылар; уже много раз Матвей брызгал во все углы зачарованную арги...
Я взглянул на Симона и по странному блеску его глаз, по мерным движениям рук и по вздрагивающим краям губ заключил, что гагара уже несет его дух в подземный мир, где царствует иное солнце и где время ведет свой хоровод по иным кругам.
Вольная билась в судорогах, и на плече ее странно алело пятно от огня в камельке.
Взглянув на Симона, восхищенного демонами, я вдруг почувствовал над собою власть абасылар. Перед моими глазами мелькала бахрома на рукавах плаща Симона; я вспомнил почему-то, что эта бахрома означает когти вещего коршуна, и это было последним мигом сознания. Потом я вошел в шаманский круг, подчиняясь воле Симона.