— Вот, Мерик, — сказала ему Любка, — приведи мне таких коней, я на небо поеду.
— На небо грешным нельзя... — сказал Калашников. — Это за святость.
Потом Любка собрала на стол и принесла большой кусок свиного сала, соленых огурцов, деревянную тарелку с вареным мясом, порезанным на мелкие кусочки, потом сковороду, на которой шипела колбаса с капустой. Появился на столе и граненый Графин с водкой, от которой, когда налили по рюмке, по всей комнате пошел дух апельсинной корки.
Фельдшеру было досадно, что Калашников и смуглый Мерик говорили между собой и не обращали на него никакого внимания, точно его и в комнате не было. А ему хотелось поговорить с ними, похвастать, выпить, наесться и, если можно, то и пошалить с Любкой, которая, пока ужинали, раз пять садилась около него и, словно нечаянно, трогала его своими красивыми плечами и поглаживала руками свои широкие бедра. Это была девка здоровая, смешливая, вертлявая, непоседа: то сядет, то встанет, а сидя поворачивается к соседу то грудью, то спиной, как егоза, и непременно зацепит локтем или коленом.
И не нравилось также фельдшеру, что мужики выпили только по одной рюмке и больше уж не пили, а одному ему пить было как-то неловко. Но он не выдержал и выпил другую рюмку, потом третью и съел всю колбасу. Чтобы мужики не сторонились его, а приняли его в свою компанию, он решил польстить им.
— Молодцы у вас в Богалёвке! — сказал он и покрутил головой.
— Насчет чего молодцы? — спросил Калашников.
— Да вот, это самое, хоть насчет лошадей. Молодцы красть!
— Ну, нашел молодцов! Пьяницы только да воры.
— Было время, да прошло, — сказал Мерик после некоторого молчания. Только вот разве один старый Филя у них остался, да и тот слепой.