"Боже мой! — думал Кокин, идя вверх по лестнице. — Эти две дамы, что идут, слышали его слова... Срам! Стыд! Уйти бы мне, ей-богу..."
Наверху, около входа в залу, стоял рыженький распорядитель с бантом на лацкане. Тут же за столиком сидела какая-то разодетая дама и продавала афишки.
— Скажите, пожалуйста, — обратился к ним секретарь плачущим голосом, отчего это распорядились не пускать никого из редакции? За что?
— Сами вы, господа, виноваты! — отвечал рыженький. — Вам почетные билеты посылают, вас в первый ряд всегда сажают, а вы пасквили пишете...
— Господи, да ведь... Послушайте...
В это время за дверью послышались громкие аплодисменты и симпатичный голос княжны Рожкиной, певшей "Я вновь пред тобою..." У секретаря затрепетало под сердцем. Муки Тантала были ему не по силам.
— Какие же пасквили? — обратился он к даме. — Положим, сударыня, в газете и были пасквили, но чем же я виноват? Виноват редактор, сотрудники, а я-то тут при чем? Я только секретарь... на манер бухгалтера. Я совсем не писатель... Ей-богу, я не писатель! Послушайте, я даже честное слово даю, что я не писатель!
— Мы ничего не можем для вас сделать, — вздохнула дама. — Это приказание самого Блудыхина... Впрочем... вы можете купить билет!
"Чёрт возьми, как же мне это раньше не пришло в голову?" — подумал Кокин и тотчас же вспомнил, что у него в кармане только сорок копеек, взятые им на случай, ежели Клавдия Васильевна захочет, чтоб ее провожали на извозчике. — В таком случае я поговорю с Блудыхиным! — сказал он.
— Подождите антракта...