-- Ни с места!
Нина открыла глаза и оглянулась вокруг себя тем детски-испуганным взглядом, который бывает у человека после сладкого и неожиданно грубо прерванного сна.
Колеса не выстукивали больше своей однообразной мелодии; поезд не двигался. На пороге купе стоял солдат с ружьем. За ним виднелись другой, третий. В коридоре, за дверью, словно прикованные к месту, толпились такие же вооруженные фигуры.
И вот брякнули шпоры, и в купе вошли два офицера.
-- Ваши паспорта, господа! Вы -- русские? Да? Едете к себе на границу? Невозможно! Вы останетесь здесь! -- бросая веско и отрывисто каждое слово, сказал офицер постарше, с бесстрастно-каменным лицом.
-- То есть как это? Невозможно! -- послышались отовсюду взволнованные голоса.
-- Очень просто, -- продолжал офицер по-немецки: -- на границе не сегодня-завтра произойдет большой бой и... Ваши паспорта! -- неожиданно обрывая самого себя на полуфразе и сдвигая брови, произнес он еще более сурово, как будто уже раскаиваясь в своем многословии пред этим русским "стадом свиней", как мысленно окрестил пруссак путешественников. Затем рука в белой перчатке протянулась к окну и резкий голос прогудел на весь вагон: -- В окна не смотреть! Спустить занавески! За всякую попытку выглядывать из окна я прикажу расстреливать...
Едва только успели отзвучать эти слова, как в вагоне поднялось неописуемое волнение. Послышались негодующие возгласы мужчин, истерические вопли женщин, плач детей и подростков.
В купе, где сидели Ремизовы, две еврейки, старая дама и молоденькая девушка со своим стариком-отцом, все заговорили сразу, возмущенные, протестующие. Даже Нина вышла из той апатии, и смотрела теперь то на мать, то на отца вопрошающими, измученными глазами. Маруся горько плакала, уткнувшись лицом в плечо полковника.
И вдруг, покрывая на секунду плач и вопли, где-то близко, совсем близко в коридоре вагона прогремел револьверный выстрел.