Был в Ницце. Бюффа, Пушкина. Неприятно было, что сказала, что в ней "немецкая упорная кровь". Ее жадность к моему портсигару, воровское и нищенское существование. Завтрак -- 250 фр.! У Полонских. Дама в картузе. Вел себя хмельно, глупо.
12. IV. 42. Воскресенье.
Кончил перечитывать рассказы Бабеля "Конармия", "Одесские рассказы" и "Рассказы". Лучшее -- "Одесск. р.". Очень способный -- и удивительный мерзавец. Все цветисто и часто гнусно до нужника. Патологическое пристрастие к кощунству, подлому, нарочито мерзкому. Как это случилось -- забылось сердцем, что такое были эти "товарищи" и "бойцы" и прочее! Какой грязный хам, телесно и душевно! Ненависть у меня опять ко всему этому до тошноты. И какое сходство у всех этих писателей-хамов того времени -- напр., у Бабеля -- и Шолохова. Та же цветистость, те же грязные хамы и скоты, вонючие телом, мерзкие умом и душой.
"Все убито тишиной, и только луна, обхватив синими руками свою круглую, блещущую, беспечную голову, бродяжит под окном..."
"Гедали (еврей) обвивает меня несколькими ремнями своих дымчатых глаз..." [...]
О Божьей Матери (икона в Ипатьевском монастыре, занятом "текстильщиками"): "Худая баба сидела расставив колени, с зелеными и длинными, как змеи, грудями..."
18. IV. 42. Суб.
Лавальские дни. Нынче вечером объявлено по радио официально: Петэн -- нач. государства, Лаваль -- правительства. Надо ждать, думаю, как и все, чего-то очень серьезного.
День рождения З. Тюков и Жорж. "Роскошн." завтрак -- по куску телятины, маслины, самодельная водка. [...]
Весен. холод, сумрачная синева гор в облаках -- и все тоска, боль воспоминаний о несчастных веснах 34, 35 годов, как отравила она (Г.) мне жизнь -- и до сих пор еще отравляет! 15 лет! Все еще ничего не делаю -- слабость, безволие -- очень подорвалось здоровье!