Нынче кончил "L'êcole des femmes" Gide'a. Скучно, пресно, незначительно. Зачем это написано? Умный человек, прекрасно пишет, знает жизнь -- и только.
[Без даты]
Когда ехал в среду 22-го из Ниццы в Cannes в поезде, голубое вечернее море покрывалось сверху опалом.
29. X. 41. Среда.
[...] В среду 22-го был в Ницце, много и очень бодро ходил, в 5 ╫ вошел на набережной в грасский автобус, чуть не всю дорогу стоял, -- так было много народу, как всегда, -- бодро поднялся в гору домой. Утром на другой день, -- в день моего рождения, 23-го, -- потерял так много крови, что с большим трудом сошел в столовую к завтраку, съел несколько ложек супу (как всегда, вода и всякая зелень, пресная, осточертевшая) и пересел в кресло к радио, чувствуя себя все хуже, с головой все больше леденеющей. Затем должен был вскочить и выбежать на крыльцо -- рвота. Сунулся назад, в дом, в маленький кабинет возле салона -- и упал возле дивана, потеряв сознание. Этой минуты не заметил, не помню -- об этом узнал только на другой день, от Г., которая, подхватив меня с крыльца, тоже упала, вместе со мной, не удержав меня. Помню себя уже на диване, куда меня втащил Зуров, в метании от удушения и чего-то смертельно-отвратительного, режущего горло как бы новыми приступами рвоты. Лицо мое, говорят, было страшно, как у настоящего умирающего. Я и сам думал, что умру, но страха не испытывал, только твердил, что ужасно, что умру, оставив все свои рукописи в беспорядке.
[Вера Николаевна об этом случае говорит: Он стал задыхаться. Говорил, что больно в груди, как-то хрипел, [...] говорил, что "умирает", что "мало сделал", что "не успел все приготовить".]
Прибежавший из Helios'a (из maison de santê возле нас) доктор (оч. милый венгерский еврей) был, как я видел, очень растерян. Хотел сделать вспрыскивание камфоры -- я с удивившей его энергией послал это вспрыскивание к чорту, потребовав камфарных капель. Кроводавления у меня оказалось всего 7 -- доктор сказал, что меня спасло только мое сильное от природы сердце, пульс одно время был чуть ли не совсем не слышен.
[Вера Николаевна записывает: Доктор милый, денег не взял. С Яном говорил подбадривающе. А нам сказал, что дело серьезно. Может отняться рука. [...] А сегодня день его рождения.]
Дня три я лежал после того в постели -- слабость, озноб и жар: почему-то -- то падала, то поднималась -- температура, доходя иногда до 37,5. М. б. была и легкая отрава -- за завтраком в Ницце, где дали вместо печенки какой-то мерзкий сгусток -- легкого, что-ли, -- черно-багровый, мягкий, текущий сукровицей -- я с голоду съел половину его. Вчера и нынче уже не в постели, чувствую себя не плохо, только нынче вдруг опять сильная кровь. Читал (перечитывал) эти дни Бруссона "A. France en pantoufles" -- много интересного, но много и скучной болтовни.
В Нанте и в Бордо немцы расстреляли за эти дни 100 человек заложников (по 50 на каждый из этих городов) -- за то, что и в Нанте и в Бордо в один и тот же день было убито по немцу (из высших чинов). Как раз во время моего припадка приходила Татьяна Мих. Львова-Толстая (дочь Мих. Льв. Толстого, сына Льва Ник.).