Посылаю Дроздову "Восьмистишия": 1. Поэтесса, 2. В гавани, 3. Змея, 4. Листоп[ад], 5. Бред, 6. Ночной путь, 7. Звезды. [...]
Дождь, довольно холодно, но трава в соседнем саду уже яркая, воробьи, весна.
Вечером у нас гости [...] Провожал Савинкову: "Все таки, если теперь бьет по морде мужика комиссар, то это -- свой, Ванька". Конечно, повторяет мужа. А урядник был не Ванька? А Троцкий -- "свой"?
21 ян./3 февраля.
Ходил к Шестовым. Дождь, пустые темные рабочие кварталы. Он говорит, что Белый3 ненавидит большевиков, только боится, как и Ремизов4, стать эмигрантом, отрезать себе путь назад в Россию. "Жизнь в России, -- говорит Белый -- дикий кошмар. Если собрались 5-6 человек родных, близких, страшно все осторожны, -- всегда может оказаться предателем кто-нибудь". А на лекциях этот мерзавец говорит, что "все-таки" ("не смотря на разрушение материальной культуры") из России воссияет на весь мир несказанный свет.
22 ян. /4 февраля.
От 4 до 6 у Цетлиной "Concert" франц. артистов в пользу Тэффи [...] Все артисты одеты сугубо просто -- чтобы подчеркнуть домашний характер концерта. Исполнения изумит[ельные] по свободе, простоте, владению собой, дикцией; по естественности и спокойствию -- не то, что русские, которые всегда волнуются и всегда "нутром". М-ель Мустангетт похожа на двадцатилетнюю, а ей, говорят, около пятидесяти. Верх совершенства по изяществу и ловкости. Партнер -- молодой человек нового типа молодых людей -- вульгарного, американского. Танцы -- тоже гнусные, американские. Так во всем -- Америка затопляет старый свет. Новая цивилизация, плебейская идет. [...]
23 ян./5 февраля.
Видел во сне поезд, что-то вроде большой теплушки, в которой мы с Верой куда-то едем. И Юлий. Я плакал, чувствуя к нему великую нежность, говорил ему, каково мне без него. Он спокоен, прост и добр. [...]
25 янв./7 февраля.