3 июля.
[...] Начала 2-ой том Пруста. Гораздо прозрачнее первого. [...] Не успела ничего сделать по-английски. Скучно как-то без Илюши. У него драгоценная черта -- от всего брать maximum и всему радоваться. Как жаль, что у него нет детей, он был бы хорошим отцом. [...]
Перед отъездом он внезапно сказал: -- А есть у вас образ? -- Я показала ему образок Яна, благословение матери. -- Хорошо бы повесить его в столовую. А? -- Я поняла, ему самому неловко, а хочется, чтобы дом был благословлен.
9 июля.
[...] Ходили с Яном по саду, говорили о том, что он пишет, т. е. об интеллигентных революционерах. -- "Это самое трудное, пожалуй, из всего, ведь надо написать целый класс людей, не впасть в шарж".
10 июля.
[...] Была у З. Н. Поняла, почему ей хочется меня, тут все дело в Яне. Она не все понимает, [...] решила сдержаться и передать Яну все в смягченных тонах.
И какое непонимание у З. Н. Яна и всех человеческих чувств, какое неумение смотреть на все со стороны. Что тут удивляться Галине, когда существует Володя? [Злобин. -- М. Г.]
22 июля.
[...] Была у Мережковских, взяла следующие тома Пруста. [...] Они все очень огорчены, что не будет войны с Китаем. -- "А вот все Илюши, Милюковы за величие России". "Илюша очень хороший, но он не русский, не чувствует России по-нашему, он хороший еврей". "Вишняк не принял статьи Адамовича, где тот доказывает, что искусство не должно быть для искусства". [...]