[...] На вечерней прогулке Ив. С. опять вспоминает сына, плачет. Он винит себя, винит и мать, что не настояли, чтобы он бежал один, без них. Но все дело, конечно, что у них всех трех не было физиологического отвращения к жизни с большевиками. Погубила и дача3, она удержала подсознательно.
29 июня.
[...] В 6 ч. приходят Мережковские. Выходим в сад. З. Н. говорит: "Нужно нам, писателям, определиться, это надо сделать для французов. А то они говорят -- вы мистически настроенные люди и только. -- Падут большевики и что же? Будем мы поддерживать всякое правительство?" Дм. Серг. сказал, что он за религиозный фашизм. Это придумано хорошо. Ив. С. говорил долго и горячо. Он -- белый. Он монархист-консерватор с демократическим оттенком, но против четыреххвостки4 и т. д. Ян сказал, что он за Врангеля и Кутепова, т. е., что он думает, что только сильная военная власть может восстановить порядок, усмирить разбушевавшегося скота.
Потом говорили о том, что большевизм -- это, действительно, рабоче-крестьянское правительство и что, конечно, большевики пришли навстречу русскому народу, не желавшему воевать и желавшему грабить.
Письмо от Ек. П. [Пешковой. -- М. Г.]. Она прожила 5 дней в Алассио. Письмо восторженное, без ять и ни слова о Максиме и Ал. Макс. [Горьком. -- М. Г.]
8/25 июля.
Пришли Мережковские. Говорили о Тихоне5, о том, какая часть романовской крови была в Ник[олае] II. З. Н. спрашивала: "Что Палеолог писал все в России еще, или же здесь, и так сказать, сжулил?" Ее смущают пророчества его. Она искренне думает, что предсказывать может только их дом.
Вечером мы гуляли втроем. Ив. С. рассказывал о Валааме, о Новом Афоне6. [...]
16 июля.
Ян уехал на два дня с Моисеенко на автомобиле в горы.