-- Мы застигнутые грозой путешественники изъ ближайшаго города,-- отвѣчалъ онъ старухѣ.-- Огонь привлекъ насъ сюда и мы просимъ пристанища, чтобы обогрѣться и обсохнуть у твоего очага.
Пока онъ говорилъ, лисица встала и подошла къ нимъ; она оскалила зубы и заворчала громче и грознѣе, чѣмъ въ первый разъ.
-- Тихо, рабъ!-- приказала колдунья, и лиса тотчасъ вернулась на мѣсто, легла и, накрывъ морду своимъ пушистымъ хвостомъ, стала пристально смотрѣть на нарушителей ея покоя.
-- Подойдите къ огню, если хотите,-- сказала старуха: -- я никого изъ живыхъ существъ не привѣтствую никогда, кромѣ совы, лисы, жабы и змѣи, поэтому и съ вами не здороваюсь, но подходите, не дожидаясь разныхъ церемоній.
Старуха говорила на какомъ-то смѣшанномъ языкѣ, наполовину латинскомъ, наполовину какомъ-то болѣе древнемъ и грубомъ. Она не двигалась и смотрѣла своими безжизненными глазами, какъ Главкъ снялъ съ Іоны промокшій плащъ, пододвинулъ ей деревянный обрубокъ,-- единственное сидѣнье, которое онъ нашелъ въ пещерѣ, и старался раздуть своимъ дыханіемъ огонь въ очагѣ. Рабыня, ободренная смѣлостью Главка, также сняла свой мокрый плащъ и, осторожно скользнувъ мимо лисицы, стала по другую сторону огня.
-- Я боюсь, что мы тебѣ мѣшаемъ,-- сказала Іона, стараясь задобрить старуху. Колдунья ничего не отвѣтила, точно погрузилась въ вѣчный сонъ. Послѣ долгаго молчанія, нарушаемаго лишь потрескиваніемъ горѣвшихъ дровъ, старуха спросила:
-- Вы братъ и сестра?
-- Нѣтъ,-- отвѣтила Іона.
-- Мужъ и жена?
-- Тоже нѣтъ,-- сказалъ Главкъ.