Я невольно вздрогнула и пожала его руку. Онъ улыбнулся.
-- Какъ, Дженни! Не-уже-ли это правда? Не-уже-ли ничего больше нѣтъ между тобою и Сен-Джономъ?
-- Совершенная правда, и вамъ нѣтъ никакой надобности ревновать меня. Впрочемъ, ревнуйте и сердитесь, если это вамъ нравится, только не грустите. Но если бы вы знали и могли понять вполнѣ всю силу моей любви къ вамъ! Вы гордились бы мною и были бы довольны. Все мое сердце принадлежитъ вамъ исключительно и нераздѣльно, и я готова остаться съ вами на всю жизнь.
Онъ поцаловалъ меня; но грустныя мысли скоро омрачили его чело.
-- Слѣпецъ! Калѣка! проговорилъ онъ съ глубокимъ вздохомъ.
Я принялась осыпать его ласками. Я знала, что у него было на умѣ: мнѣ нужно было говорить, но я не смѣла. Когда онъ отвернулъ отъ меня свое лицо, горькая слеза выкатилась изъ его глаза на впалую щеку. Сердце мое сжалось.
-- Я уродъ -- такой же какъ каштановое дерево, разбитое громомъ въ торнфильдскомъ саду. Какое право имѣетъ эта жалкая развалина надѣяться и просить, чтобы цвѣтущія деревья прикрывали его своими свѣжими листьями?
-- Но вы не развалина, сэръ, и громовая стрѣла не сразила вашего сердца: оно зеленѣетъ и цвѣтетъ. Рано или поздно, растенія еще могутъ обвиться вокругъ его крѣпкихъ корней, потому-что они могутъ найдти отрадный пріютъ подъ его благотворной тѣнью.
Опять онъ улыбнулся, и слова мои, видимо, проливались успокоительнымъ бальзамомъ на его душу.
-- Вѣдь тебѣ хочется имѣть друзей, Дженни?