-- А что мнѣ дѣлать съ твоими перчатками? Проваливай!
Непріятно, читатель, чрезвычайно-непріятно останавливаться на этихъ минувшихъ подробностяхъ моей жизни. Нѣкоторые находятъ наслажденіе оглядываться назадъ и перечувствовать вновь горькіе опыты протекшихъ лѣтъ; но я, до настоящаго времени, не могу безъ ужаса обращаться къ этимъ минувшимъ временамъ: нравственное униженіе, соединенное съ физическимъ страданіемъ, представляетъ одно изъ самыхъ неутѣшительныхъ воспоминаніи, къ которымъ обращаешься не иначе какъ съ болѣзненнымъ чувствомъ печали и стыда. Я совсѣмъ не думала осуждать отталкивавшихъ меня особъ, и хорошо понимала, что все это было совершенно въ порядкѣ вещей. Весьма-часто подвергаютъ подозрѣніямъ даже обыкновенныхъ нищихъ: что жъ должны были подумать о бродягѣ, одѣтой какъ леди? Конечно, я просила себѣ занятія, искала честнаго мѣста; но кто могъ считать себя обязаннымъ хлопотать для меня о такомъ мѣстѣ? Разумѣется не тѣ особы, которыя тогда видѣли меня первый разъ, и ничего не знали о моемъ характерѣ. Что жь касается до женщины, не хотѣвшей взять шелковой косынки въ обмѣнъ за грошовую булку -- и она, съ своей точки зрѣнія, была совершенно-права, потому-что предложеніе казалось для нея необыкновеннымъ и подозрительнымъ во многихъ отношеніяхъ. Нѣтъ, люди совсѣмъ не такъ злы, какъ представляютъ ихъ себѣ отчаянные мизантропы, и я была къ нимъ снисходительною даже въ критическія минуты своей жизни.
Въ сумерки я проходила мимо одной фермы. Дверь хижины была отворена; фермеръ сидѣлъ за ужиномъ, и передъ нимъ лежали хлѣбъ и сыръ. Я остановилась и сказала:
-- Не можете ли вы дать мнѣ кусокъ хлѣба? Я голодна.
Фермеръ бросилъ на меня изумленный взглядъ; но не сказавъ ни слова, отрѣзалъ довольно-толстый ломоть и подалъ мнѣ. Не думаю, чтобы онъ счелъ меня нищей: вѣроятно я была въ его глазахъ эксцентрической леди, которой пришла фантазія попробовать его чернаго хлѣба. Потерявъ изъ вида скромную ферму, я сѣла и съ жадностью принялась ѣсть свой ломоть.
Не смѣя разсчитывать на квартиру подъ гостепріимной кровлей, я отправилась въ ближнюю рощу, примыкавшую къ этой деревнѣ; но мой ночлегъ не имѣлъ теперь ни малѣйшихъ удобствъ: земля была сыра, воздухъ холоденъ, и притомъ я не разъ должна была переносить свою квартиру съ мѣста на мѣсто, потому-что мимо меня безпрестанно проходили запоздавшіе крестьяне. Къ довершенію злополучія, на разсвѣтѣ пошелъ проливной дождь, испортившій весь этотъ день.
Больно мнѣ останавливаться на всѣхъ этихъ подробностяхъ, не имѣющихъ, впрочемъ, особаго интереса для читателя. Я сокращу свой разсказъ. Въ-сущности, этотъ день былъ повтореніемъ предшествовавшаго дня. Какъ и прежде, я искала работы и, какъ прежде, вездѣ получала отказъ. Пиша опять одинъ разъ прикоснулась къ моимъ губамъ, и это случилось такимъ-образомъ: проходя мимо крестьянской избы, я увидѣла маленькую дѣвочку, собиравшуюся выбросить блюдо холодной размазни въ свиное корыто. Я обратилась къ ней съ вопросомъ:
-- Не можешь ли ты, моя милая, отдать мнѣ эту порцію?
Дѣвочка съ изумленіемъ вытаращила на меня свои глаза.
-- Матушка! воскликнула она: -- вотъ тутъ передъ окномъ стоитъ нищенка, и проситъ у метія эту размазню: отдать или нѣтъ?