При этихъ словахъ его голосъ быстро началъ возвышаться.
-- Совѣтую вамъ жить добродѣтельно, и желаю, чтобы смерть застала васъ съ спокойною совѣстью.
-- И ты хочешь вырвать съ корнемъ любовь изъ моего сердца? Ты желаешь, Дженни, чтобы я снова возвратился къ порочной жизни?
-- Мистеръ Рочестеръ, такой жизни не желаю я ни вамъ, ни себѣ, ни даже своему заклятому врагу, если только есть у меня враги. Наше назначеніе на землѣ -- страдать и терпѣть: страдайте и терпите, подражая мнѣ. Вы, нѣтъ сомнѣнія, забудете меня прежде, чѣмъ я могу позабыть васъ.
-- Вы оскорбляете мою честь, милостивая государыня, отвѣчалъ онъ, быстро вскочивъ съ своего мѣста:-- вы называете меня безсовѣстнымъ лжецомъ, не имѣя къ тому ни малѣйшихъ поводовъ съ моей стороны. Я объявилъ торжественно и прямо, что не могу измѣниться въ своихъ чувствахъ: вы между-тѣмъ говорите мнѣ въ глаза, что такая перемѣна неизбѣжна. Но вѣдь у васъ нѣтъ ни родныхъ, миссъ Эйръ, ни даже знакомыхъ, которые вздумали бы обижаться вашею жизнью со мной!
На этотъ разъ онъ былъ правъ; и когда онъ говорилъ такимъ-образомъ, противъ меня возсталъ даже мой собственный разсудокъ, начинавшій обличать меня въ безполезной жестокости. Чувство, между-тѣмъ, ободренное разсудкомъ, готово было разомъ опрокинуть всѣ мои планы, и кричало громогласно: -- "О, послушайся его, Дженни Эйръ. Подумай о его несчастіяхъ, объ опасностяхъ, которымъ онъ будетъ подвергаться на каждомъ шагу, какъ-скоро ты его оставишь! Прійми въ соображеніе его необузданную природу, его бурные порывы и страшныя слѣдствія его отчаянія! Утѣшь его, Дженни, спаси его, люби его; скажи, что ты будешь принадлежать ему во всю жизнь! Кто заботится о тебѣ въ этомъ мірѣ? Или, кто въ-самомъ-дѣлѣ будетъ оскорбляться твоимъ поведеніемъ?"
На все это былъ опять неумолимый отвѣтъ: -- "я сама должна заботиться о себѣ. Чѣмъ меньше у меня друзей и знакомыхъ. чѣмъ меньше могу я ожидать постороннихъ опоръ, тѣмъ больше я стану защищать и уважать сама-себя. Я сохраню законъ, данный Богомъ и освященный людьми. Я буду слѣдовать правиламъ, принятымъ мною, когда была я въ своемъ полномъ умѣ. Законы и правила были бы безполезны для такого времени, когда нѣтъ никакихъ искушеній; но они именно существуютъ для тѣхъ критическихъ минутъ, когда тѣло и душа готовы соединенными силами возстать противъ ихъ внушеній: пусть они строги, но тѣмъ болѣе не должно нарушать ихъ, хотя бы это стоило упорной и ожесточенной борьбы. Въ чемъ же будетъ состоять ихъ достоинство и сила какъ-скоро человѣкъ, изъ личныхъ удобствъ и выгодъ, станетъ слѣдовать своему собственному произволу не соображаясь ни съ какими постановленіями? Между-тѣмъ я всегда была увѣрена, что общественные законы должны для всѣхъ и всегда имѣть обязательную силу, и если я не такъ разсуждаю въ настоящую минуту, значитъ, страсть помрачила мой разсудокъ, и необузданное чувство взяло перевѣсъ надъ всѣми силами души. Общественныя правила и законы, освященные вѣками и принятые моимъ собственнымъ разсудкомъ въ его нормальномъ состояніи: -- вотъ все, что должно быть моей опорой въ этотъ роковой и опасный часъ моей жизни."
Мистеръ Рочестеръ прочелъ эту мысль на моемъ лицѣ. Его гнѣвъ дошелъ до послѣднихъ предѣловъ: онъ схватилъ мою руку, и, казалось, пожиралъ меня своими сверкающими глазами. Въ физическомъ отношеніи я была слаба, какъ подрѣзанный стебель, приготовленный для сожженія въ печи; въ нравственномъ -- я владѣла всѣми своими чувствами и сознавала свое непреодолимое мужество. Къ-счастію, душа наша имѣетъ своего переводчика, нерѣдко безсознательнаго, но всегда послушнаго и вѣрнаго: этотъ переводчикъ -- глазъ, недаромъ названный зеркаломъ души. Мой взоръ пришелъ въ уровень съ его глазами, и когда я взглянула на его гордое лицо, невольный вздохъ вырвался изъ моей груди. Онъ сжалъ еще сильнѣе мою руку, и я чувствовала, что силы мои почти совершенно истощились.
-- Не было и быть не можетъ женщины столько слабой и вмѣстѣ неукротимой до такой степени, проговорилъ онъ, скрежеща зубами.-- Какъ хрупкая былинка, она дрожитъ въ моей рукѣ, и я могъ бы согнуть ее легкимъ движеніемъ своего пальца; но если бы я и совсѣмъ пригнулъ ее къ землѣ -- что изъ этаго выйдетъ? Взгляните на этотъ глазъ, на это рѣшительное, бурное, своевольное созданіе, которое выглядываетъ изъ-за него съ какимъ-то суровымъ тріумфомъ, обнаруживая готовность вызвать на бой самую судьбу: что бы я ни сдѣлалъ съ этимъ хрупкимъ организмомъ, внутренняя сила, одушевляющая его, будетъ недоступна для моихъ рукъ. Разбить и разгромить тюрьму, значитъ -- выпустить только плѣнника, заключеннаго въ ней. Я могъ бы, безъ всякихъ усилій, завладѣть домомъ; но хозяйка его уйдетъ на небеса, прежде чѣмъ я успѣю назвать себя владѣльцемъ ея скудельнаго жилища. Душа мнѣ нужна съ ея непреклонной волей, энергіей, съ ея добродѣтелью и чистотою; но нѣтъ мнѣ надобности въ одномъ бренномъ и слабомъ орудіи ея. Руководимая собственной волей, ты могла бы найдти успокоеніе на мой груди и переполнить неземнымъ блаженствомъ эту грудь; но горе было бы мнѣ, если бы я принудилъ себя употребить безполезное насиліе противъ твоихъ желаній! Джепни! Дженни! Будутъ ли, наконецъ, твои желанія сообразны съ моей волей?
Говоря это, онъ опустилъ мою руку, и только началъ смотрѣть на меня. Противиться этому взору было нѣсколько-труднѣе, чѣмъ прежнимъ его неистовымъ порывамъ; надлежало однакожь быть совершенной идіоткой, чтобы уступить теперь это оригинальное поле битвы. Я выдержала и поразила его гнѣвъ: оставалось теперь устоять противъ его тоски. Я удалилась къ дверямъ.