-- Пламя сверкаетъ въ глазу, и глазъ сіяетъ какъ роса: много въ немъ нѣжности и чувства; онъ улыбается моей болтовнѣ; онъ воспріимчивъ. Впечатлѣніе скользитъ за впечатлѣніемъ по гладкой его сферѣ, и онъ исполненъ глубокой грусти, какъ-скоро нѣтъ на немъ улыбки, безсознательная усталость слишкомъ-замѣтно тяготѣетъ на его рѣсницахъ: это означаетъ меланхолію, развитую уединеніемъ и отчужденіемъ отъ свѣта. Вотъ онъ отворачивается отъ меня, не имѣя силъ вынести дальнѣйшихъ наблюденій: его насмѣшливый взоръ, по-видимому, отвергаетъ истину открытій, уже сдѣланныхъ, не признаетъ въ себѣ излишней чувствительности и печали: эта гордость и эта осторожность еще больше подтверждаютъ мое мнѣніе. Глазъ вообще благопріятенъ.
-- Ротъ любитъ по-временамъ открываться для смѣха, и я вижу въ немъ наклонность къ сообщенію другимъ всего, что выработываетъ мозгъ, хотя нѣтъ сомнѣнія, онъ глубоко скрываетъ тайны и опыты сердца. Подвижный и поворотливый по своей природѣ, никогда не. былъ онъ предназначенъ къ вѣчному молчанію среди одинокой жизни: много будутъ говорить, и еще чаще смѣяться, эти уста при дружескихъ, откровенныхъ бесѣдахъ. Вообще я нахожу, что и ротъ сопровождается признаками благопріятными.
-- Нигдѣ я не вижу препятствій къ счастливой судьбѣ, кромѣ развѣ въ головѣ, и вотъ что говоритъ эта голова: "Я могу жить одиноко, сосредоточенная въ себѣ-самой и вдали отъ всѣхъ полей, если только будутъ этого требовать обстоятельства и уваженіе къ себѣ. Ни за какія блага въ свѣтѣ не продамъ я своей души. Есть во мнѣ нѣкоторое сокровище, рожденное вмѣстѣ со мною, и оно останется при мнѣ, если даже нужно будетъ отказаться отъ всѣхъ удовольствій свѣта и внѣшнихъ радостей жизни. Никто и никогда не купитъ этого сокровища цѣною униженія нравственной природы".-- Крѣпко сидитъ разсудокъ на этомъ челѣ, съ уздой и возжами въ своихъ рукахъ, и не вырвутся изъ-подъ его власти бурныя чувства, чтобы произвести опустошеніе въ этомъ слабомъ организмѣ. Пусть бушуютъ страсти, и воображеніе ярко рисуетъ разнообразные виды обольщеній: разсудокъ обуздаетъ волю, и дастъ ей направленіе, сообразное съ своими верховными опредѣленіями. Громко для моихъ ушей говоритъ этотъ лобъ:-- "сильные вѣтры, землетрясенія, удары, могутъ проходить мимо меня: всегда и вездѣ я буду слѣдовать внушеніямъ того внутренняго голоса, въ которомъ вижу и слышу свою совѣсть, спокойную и чистую".
-- Хорошо говоришь ты, лобъ: твои внушенія будутъ исполнены. Давно составила я планъ для своей жизни, строгій и правильный, потому-что слышу въ немъ голосъ своей совѣсти, вижу опредѣленія разсудка. Я знаю, какъ скоро проходитъ молодость, и цвѣтъ красоты невозвратно исчезаетъ, если въ чашу наслажденій примѣшиваются капли стыда или угрызеній: не нужны мнѣ жертвы, огорченія, печали, очарованія разврата -- мое сердце и вкусы созданы для наслажденій высшихъ, благороднѣйшихъ. Я хочу въ другихъ питать чувства благодарности и уваженія къ себѣ, но никогда не допущу себя до раскаянія и горькихъ слезъ: лѣто и осень моей жизни должны быть окружены наслажденіями тихими и спокойными, безъ примѣси мучительныхъ угрызеній. Таковы мои правила, и никакая сила не заставитъ меня отступить отъ нихъ ни на шагъ... Но вотъ теперь я въ какомъ-то странномъ чаду: мечты моей фантазіи занеслись далеко, далеко, и я желала бы продлить эти минуты до безконечности.-- Встаньте, миссъ Эйръ, и оставьте меня: комедія кончена!
Гдѣ же была я? Сплю я или бодрствую? Во снѣ или на яву мечтаются мнѣ эти грёзы?-- Голосъ старухи измѣнился совершенно: ея выговоръ, жесты, взгляды -- все для меня знакомо, такъ же какъ мое собственное лицо въ зеркальномъ стеклѣ, какъ звукъ моего собственнаго языка. Я встала, но не могла и не хотѣла идти. Я оглянулась кругомъ, взяла кочергу, поворочала огонь въ каминѣ, и опять оглянулась: старуха нахлобучилась своей цыганской шляпой, и опять попросила оставить ее. Пламя вдругъ освѣтило ея протянутую руку: владѣя теперь всѣми своими чувствами, я принялась наблюдать. Это ужь отнюдь не была изсохшая рука старой вѣдьмы: это былъ, напротивъ, округленный и гибкій членъ съ бѣлыми пальцами, и на одномъ изъ нихъ я замѣтила кольцо съ драгоцѣннымъ камнемъ, то самое, которое и прежде видѣла, больше сотни разъ. Лицо старухи уже не отворачивалось отъ меня; совсѣмъ напротивъ: она сняла свою шляпу, и сбросила платокъ съ своей шеи.
-- Ну, Дженни, узнаёте ли вы меня? спросилъ ласковый голосъ, слишкомъ мнѣ знакомый.
-- Скажите только этотъ красный плащъ, милостивый государь, и тогда...
-- Но тутъ пропасть узловъ; помогите мнѣ.
-- Разорвите ихъ, вотъ и все.
-- Долой повязки! Къ-чорту шутовской нарядъ!..