Леди Линнъ изволила наморщить свое чело и замѣтить величественнымъ тономъ:
-- Это, я полагаю, воспитанпица мистера Рочестера, маленькая француженка, о которой говорилъ онъ.
Мистриссъ Дентъ ласково взяла ее за руку и поцаловала. Эмма и Луиза Эстонъ вскрикнули въ одинъ голосъ:
-- Какой милый, забавный ребенокъ!
Потомъ онѣ посадили ее на софу, гдѣ она совсѣмъ исчезла между ними. Весь вечеръ она безъ-умолку болтала французскимъ и ломанымъ англійскимъ языкомъ, поглощая вниманіе нетолько молодыхъ дѣвицъ, но даже высокородной леди Линнъ и мистриссъ Эстонъ. Словомъ, она была теперь на-верху блаженства.
Наконецъ подали кофе и пригласили джентльменовъ въ общество дамъ. Я сижу подъ окномъ, въ тѣни -- если только могла быть тѣнь въ великолѣпномъ апартаментѣ, освѣщенномъ дюжинами восковыхъ свѣчъ; занавѣсъ окна скрываетъ меня на-половину. Еще разъ поднимается малиновое драпри, и джентльмены, такъ же какъ прежде дамы, шествуютъ въ гостиную ровнымъ и величественнымъ шагомъ. Всѣ они въ чорныхъ костюмахъ, и нѣкоторые весьма-высокаго роста. Опредѣлить ихъ возрастъ нѣтъ никакой возможности; нѣкоторые однако жь очевидно еще очень-молоды. Генрихъ и Фредерикъ Длинъ -- молодцы съ ногъ-до-головы, и могутъ служить моделью знаменитѣйшихъ львовъ въ модномъ звѣринцѣ; полковникъ Дентъ смотритъ истиннымъ воиномъ, мужественнымъ и даже нѣсколько страшнымъ. Мистеръ Эстонъ, уѣздный судья (magistrate of the district) Мидлькота, имѣетъ также безъукоризненный джентльменскій видъ: у него совершенно черные волосы, бакенбарды и брови нѣсколько свѣтлѣе, но также еще удовлетворительно черны, и онъ могъ бы въ театрѣ, съ честью и достоинствомъ, выполнять роли благородныхъ отцовъ. Лордъ Ингремъ, такъ же какъ его сестры, очень-высокъ и, такъ же какъ онѣ, прекрасенъ въ строгомъ смыслѣ слова; но природа наградила его апатическимъ и даже нѣсколько безсмысленнымъ взоромъ: кровь очевидно медленно переливается въ его жилахъ, и нѣтъ никакого сомнѣнія, что въ мозгу у него -- вѣчный застой.
Гдѣ же мистеръ Рочестеръ?
Онъ приходитъ, наконецъ; я не смотрю на дверь, но чувствую и знаю, что онъ входитъ. Я стараюсь сосредоточить свое вниманіе на вязальныхъ иглахъ, на петляхъ кошелька; желаю думать только о работѣ, которая въ моихъ рукахъ; видѣть только серебристый бисеръ и шолковыя нити, которыя лежатъ на моихъ колѣняхъ -- и между-тѣмъ раздѣльно и ясно рисуется передъ моимъ взоромъ его благородная фигура, и неизбѣжно я припоминаю ту минуту, когда видѣла его въ послѣдній разъ, послѣ того какъ была -- это онъ самъ говорилъ -- спасительницею его жизни. И вижу я, какъ онъ держитъ мою руку, смотритъ мнѣ въ лицо, бросаетъ на меня пламенные взоры, обличающіе волненіе и трепетъ его сердца. Какъ-близко я подходила къ нему въ ту счастливую минуту, и какъ-далекъ онъ былъ отъ меня теперь! Что же измѣнило наши отношенія съ-тѣхъ-поръ, и какая бездна вдругъ открылась между имъ и мною?.. Уже я не разсчитывала и не надѣялась, что онъ подойдетъ ко мнѣ и вступитъ въ разговоръ. Не взглянувъ на меня, и не обративъ никакого вниманія, мистеръ Рочестеръ занялъ свое мѣсто по другую сторону залы, между знатными леди, которыя поспѣшили воспользоваться его обществомъ.
Какъ-скоро я увидѣла, что могу дѣлать наблюденія, не бывъ замѣченною, глаза мои невольно обратились на него: удержать ихъ было выше моихъ силъ: вѣки поднимались сами-собою, и зрачки неудержимо устремлялись на одинъ и тотъ же предметъ. Я смотрѣла, и для меня было неизобразимое наслажденіе въ этомъ созерцаніи -- наслажденіе упоительное, драгоцѣнное и, въ то же время, горькое, подобное тому, какое испытываетъ умирающій отъ жажды человѣкъ: онъ знаетъ, что родникъ, гдѣ можетъ утолить свою жажду, отравленъ ядомъ, и однако жь ползетъ къ нему, нагибается и съ жадностью пьетъ смертоносную влагу.
Справедливо говорятъ, что понятіе о красотѣ создается по большей части самимъ воображеніемъ, независимо отъ разсматриваемаго предмета. Безцвѣтное, оливковое лицо мистера Рочестера; его квадратный, массивный лобъ, широкія, гагатовыя брови, быстрые глаза, рѣзкія черты, твердый и суровый ротъ -- все это, правда, выражало энергію, рѣшительность, непреклонность воли, по все это отнюдь не было прекраснымъ сообразно съ принятыми условіями красоты. И, однакожь, онъ былъ для меня болѣе чѣмъ прекрасенъ: онъ подчинялъ меня своему могущественному вліянію, и всѣ мои чувства неотразимо обращались на него. Я не имѣла никакого-желанія любить его, и читатель знаетъ, съ какою рѣшимостью искоренила я изъ своей груди зародышъ страсти; но вотъ, опять и опять, при первомъ взглядѣ на него, вспыхнуло мое чувство съ новою, неудержимою силой. Онъ заставлялъ любить себя противъ моей воли.