Но убивалась она горько.
Заприметил его куст-кустяник, от красавицы от распростертой прочь бочком да бочком! К удальцу припустился. Шуйца его, вскипевшая водопадом зеленоярым, яро но кочкам хлестнула, яро разбрызгала кочки; прыснула туча зелени на ней богатырским посвитом холодным; лицо запрыснуло зеленью, когда дикая шуйца на хряснувшее плечо удальца легла адской болью. Изловил ее он у самого своего горла.
Ореолом зеленовейным, с носом, мятежно закинутым, с мощно изорванным бурей дуплом рта восстало полоумное, полоумное лицо; бесовское, оно мечтательно раскачалось над упавшим Иванушкой: молитвенно то владыка-куст упивался схваткой.
"На царя? Ты как смел, раб, на царя восстать? Аа..."
И обессиленно завизжал, отвалился от бойца зеленый лохмач, как ладонью тот, зачарованный током, оборонился. Передались тут Иванушке тучи темные водоемные, да копьецом -- молоньей -- по воздуху над ним резанули. Подхватил он на лету копьецо золотое да как ужалит с треском его в задымившееся лицо; тут у него обломилось острие -- искра; занозой оно в щеке чародея засело.
Не унялся куст: десницею, уродливо вверх протянутой, заклинания призывные чертил он, в то время как жалобно его шуйца к прожаленной щеке жалась, не кровь, а труху гнилую точившей.
Пылью даль взмылилась: а поспешала то на подмогу к царю воровская буря со дружиною своей со хороброю; точно конница невидимая сотрясала окрестность. Эй, богатырь, не давай маху!
Окрутил, завился Иванушке под ноги мал цвет дурман, воней ядовитою чаровал его: чудилось дураку -- девица красная с горячего камушка лицо свое вкрадчиво подняла на него, и оно задышало желаньем; черные под очами лежали смеженными у нее ресницы, черные, а из-под тех шелковых ресниц да омоченных синие угли да разгорались.
-- Вспомни меня, вспомни! Я это, ах, я!..
Гой еси, берегись, богатырь!..