По приглашенію Г. Сервеня, офицеръ сѣлъ на диванъ; и живописецъ, развязавъ шарфъ, на которомъ висѣла рука его гостя, началъ снимать пластырь, чтобы перевязать рану. Джиневра задрожала, увидя длинный и широкій рубецъ на рукѣ, молодаго человѣка, запекшійся, еще свѣжею кровью. Она испустила невольный: крикъ. Незнакомецъ поднялъ къ ней, голову и улыбнулся. Что-то трогательное и идущее прямо изъ души выражалось во внимательности, съ которою живописецъ снималъ корпіи и дотрогивался до раны; между тѣмъ какъ лице незнакомца, хотя блѣдное и болѣзненное, выражало при видѣ молодой дѣвушки, болѣе наслажденія, чѣмъ страданія. Всякая художница должна была невольно тронешься этою противоположностью чувствованій и контрастомъ, представляемымъ бѣлизною обнаженной руки, и бѣлья съ голубымъ и краснымъ мундиромъ офицера.
Въ эту минуту кроткая темнота царствовала въ мастерской. Солнце освѣщало послѣднимъ лучемъ мѣсто, на которомъ находился изгнанникъ, такъ что его благородное и бѣлое лице, его черные волосы, его платье, все было залито свѣтомъ. Это было нѣкоторымъ родомъ предзнаменованія для, суевѣрной Италіянки: незнакомецъ въ такомъ положеніи казался ей Ангеломъ свѣта. Онъ далъ ей услышать языкъ ея родины; и Джиневра предалась очарованію воспоминаній своего дѣтства между тѣмъ, какъ въ сердцѣ ея раждалось чувство, столь-же свѣжее, столь же чистое, какъ, первый возрастъ ея нѣжности. Глубокое молчаніе царствовало. Все содѣйствовало къ тому, чтобы запечатлѣть эту сцену въ памяти Джиневры. Она пробыла самое краткое мгновенье задумчивою и какъ бы погруженною въ мысль безконечную; потомъ устыдившись этой задумчивости обмѣнилась нѣжнымъ но быстрымъ взоромъ съ изгнанникомъ и убѣжала, имѣя его безпрестанно предъ глазами.
На другой день Джиневра пришла въ мастерскую; и Какъ это былъ не классный день, то заключенный провелъ его съ своею Соотечественницею. Г. Сервень долженъ былъ Окончить одинъ эскизъ; и посему дозволялъ затворнику быть въ мастерской, служа менторомъ для обоихъ молодыхъ людей, которые говорили большею частію поиталіянски.
Несчастный, воинъ расказавъ страданія, которыя онъ испыталъ во время Московскаго бѣгства. Девятнадцати лѣтъ, находился онъ при переходѣ чрезъ Березину, одинъ изъ своего полка, потерявъ всѣхъ товарищей, единственныхъ людей, которые могли принимать участіе въ бѣдномъ сиротѣ. Огненными чертами изображалъ онъ великое пораженіе при Ватерлоо; его голосъ былъ музыкою для Италіянки. Джиневра не была воспитана пофранцузски: она была, нѣкоторымъ образомъ, дочерью природы и не знала лжи. Въ самомъ могуществѣ ея характера и красоты находилось какое-то дѣтское простодушіе ибо она предавалась безъ всякаго принужденія своимъ впечатлѣніямъ и сознавалась въ нихъ, или лучше, давала угадывать ихъ, безъ всякихъ уловокъ того мѣлочнаго и расчетливаго кокетства которое столько свойственно парижскимъ дѣвушкамъ. И такъ, въ продолженіе всего етого дня, она оставалась нѣсколько разъ, съ палитрою въ рукѣ и съ кистью въ другой, но такъ, что ни кисть, ни палитра не касались другъ друга. Съ взорами, прикованными къ офицеру съ устами полуоткрытыми, она слушала его, держа безпрестанно на готовѣ кисть и не шевеля ею. Она не удивлялась нисколько нѣжности, примѣчаемой ею въ глазахъ офицера; ибо чувствовала то же самое въ собственныхъ глазахъ, противъ своей воли. Потомъ начинала она рисовать съ особенною внимательностью, въ продолженіе цѣлыхъ часовъ, не поднимая головы, потому что онъ былъ тутъ же. Возлѣ ней, и глядѣлъ на ея работу. Въ первый разъ, какъ онъ сѣлъ подлѣ ней и и началъ смотрѣть въ безмолвіи, онъ сказала ему смущеннымъ голосомъ, послѣ длинной паузы:
-- "Вы вѣрно любите смотрѣть, когда рисуютъ?"...
Въ этотъ день она узнала, что егo звали Людовико въ прежде разставанья, они условились, чтобы въ классные дни, если случится какое-нибудь важное политическое произшествіе, Дженевра подавала извѣстіе ему, напѣвая тихимъ голосомъ Италіанскія аріи.
Другой день дѣвица де Монсорень разсказала, за тайну всѣмъ своими подругамъ, что Джиневра ди Піомбо любима однимъ молодымъ человѣкомъ, который въ часы, назначенные для уроковъ, скрывался въ черномъ чуланѣ подлѣ мастерской.
-- "Вы всегда заступаетесь за нее," сказала она дѣвицѣ Плантѣ; "а извольте-ка посмотрѣть за нею попристальнѣе; вы увидите въ чемъ она проводитъ время!" --
И такъ Джиневра была наблюдаема съ дьявольскою внимательностію. Всѣ ея пѣсни были подслушаны,всѣ взгляды подмѣчены. Тогда какъ она была увѣрена, что никто ее не видитъ, дюжина глазъ безпрестанно сторожила за нею.
Будучи такимъ образомъ предупреждены, эти вострушки могли истолковывать въ настоящемъ смыслѣ волненіе, обнаруживавшееся на сіяющемъ лицѣ Италіянки, ея движенія, особенное выраженіе напѣвовъ и внимательный видъ, съ коимъ она вслушивалась въ неявственные звуки, доходившіе только до ней одной изъ-за перегородки.