-- Останется она у меня одна, онъ только довезетъ ее.
-- Произошла ссора?
-- Нѣтъ.
-- Сыграйте мнѣ сонату Бетховена, я ничего не знаю изъ его фортепіанныхъ вещей.
Клодъ принялся накладывать турецкій табакъ въ жаровню дымившагося кальяна и гораздо пристальнѣе наблюдая за Камиль, чѣмъ она думала; его занимала одна ужасная мысль: ему казалось, что эта женщина вполнѣ убѣждена, что провела его. Для него такое положеніе вещей было ново.
Калистъ, уходя, совершенно забылъ и о Беатрисѣ Рошэфильдъ, и объ ея письмѣ, онъ былъ взбѣшенъ на Клода Виньонъ, возмущался его -- какъ ему казалось -- неделикатностью и жалѣлъ о бѣдной Фелиситэ. Какъ можно, будучи любимымъ этой несравненной женщиной, не молиться на нее, стоя на колѣняхъ, какъ не повѣрить одному ея взгляду, улыбкѣ? Будучи свидѣтелемъ горя, которымъ терзалась Фелиситэ, ожидая его возвращенія, видя, какъ она постоянно оборачивалась въ сторону Круазига, Калисту захотѣлось разорвать этотъ блѣдный, холодный скелетъ, какъ выразилась про него Фелиситэ; онъ дѣйствительно совершенно былъ незнакомъ съ изворотливостью ума, которымъ отличаются остряки прессы. Но его мнѣнію, любовь должна быть своего рода религіей для человѣка. Увидавъ Калиста, мать не могла сдержать радостнаго крика, а мадемуазель де-Генигъ немедленно свиснула Маріотту.
-- Маріотта, наше дитя дома, можешь добавить еще блюдо.
-- Я его видѣла, мадемуазель,-- отвѣчала кухарка.
Мать, немного встревоженная при видѣ облака печали на челѣ Калиста, не подозрѣвая, что оно вызвано воображаемымъ дурнымъ обхожденіемъ Виньонасъ Фелиситэ, принялась за вышиваніе. Старая тетка взялась за вязанье. Баронъ уступилъ свое кресло сыну, а самъ принялся ходить по залѣ, разминая ноги передъ прогулкой по саду. Ни на одной фламандской или голландской картинѣ не найдете вы домашней обстановки съ такими темными тонами, съ такими гармоничными, подходящими къ общему фону человѣческими фигурами. Этотъ красивый юноша въ черномъ бархатѣ, эта еще красивая мать, эти два старца въ этой старинной обстановкѣ представляли умилительную, вполнѣ гармонирующую съ общей картиной, семейную группу. Фанни очень хотѣлось разспросить Калиста, но онъ вынулъ изъ кармана письмо Беатрисы, которой, быть можетъ, суждено было разрушить счастье этого достойнаго семейства. Пока онъ развертывалъ его, въ живомъ воображеніи Калиста отчетливо представилась маркиза, въ той фантастической одеждѣ, въ какой ее описывала Камиль Мопенъ.