И они остались. Старшие сидели в гнезде на стройном минарете, отдохнули и затем деятельно занялись приведением в порядок своих перьев и чисткой носа о красные чулки; время от времени они вытягивали шею, кланялись с большим достоинством и поднимали голову с высоким лбом и тонкими, гладкими перьями, и карие глаза их смотрели умно и спокойно. Молодые представительницы женского пола бродили по сочному тростнику, бросали украдкой взгляды на остальную аистовую молодежь, знакомились и проглатывали через каждые несколько шагов лягушку или трепали маленькую змею из стороны в сторону, что, по их мнению, позволяло им принимать грациозную позу и к тому же было очень вкусно. Молодежь мужского пола заводила ссоры, била друг друга крыльями, долбила один другого носами; они даже кололи друг друга так сильно, что показывалась кровь, и то один, то другой, прославившийся каким-нибудь подвигом, находил себе невесту; молодые юноши и молодые девицы сходились парочками, а этого-то им и хотелось, для этого-то они и жили! Они усердно принимались стаскивать материалы для гнезда, причем снова начинались ссоры, -- ведь в жарких странах у всех бывает крайне вспыльчивый и задорный характер.
Но всё же было очень весело, -- особенно радовала вся эта суета старых: суета так идет к молодежи! Каждый день здесь сияло солнце, каждый день можно было найти обильную пищу, можно было думать лишь об одном удовольствии.
Но в богатом замке у египетского хозяина, как его называли наши аисты, не замечалось ни радости, ни веселья.
Богатый, могущественный владетель покоился на своей постели среди большого зала с пестро раскрашенными стенами, -- казалось, будто он лежит в чашечке пестрого тюльпана; но он был неподвижен, все члены у него отнялись, и он лежал, вытянувшись, подобно мумии. Его семья и слуги стояли вокруг него; он не был мертв, но, собственно, его нельзя было назвать и живым. Спасительного болотного цветка с севера, который должна была отыскать и принести ему та, которая любила его больше всех, ему так и не принесли. Его молодой красавице-дочери, которая улетела далеко на север за моря и земли в образе лебедя, не суждено уж было больше вернуться к нему. "Она умерла", -- сказали обе лебединые принцессы, вернувшись на родину, и они придумали целую историю, которую и рассказывали всем, спрашивавшим об участи их подруги.
-- Мы все втроем, -- говорили они, -- летели высоко по воздуху, вдруг нас заметил охотник и пустил в нас стрелу; она попала в нашу молодую подругу-сестру, и она медленно опустилась в лесное озеро, пропев нам свою прощальную лебединую песню на берегу озера под плакучей березой опустили мы ее в прохладную землю. Но мы всё же отомстили за нее; мы привязали огонь под крылья ласточки, гнездящейся под соломенной кровлей охотника, -- дом ярко запылал, охотник сгорел вместе с домом, и свет зарева разлился далеко по озеру до плакучей березы, где она теперь обратилась в прах. Никогда уж не вернется она в страну египетскую!
При этом рассказе обе плакали, а папа-аист, слышавший историю, трещал клювом так сильно, что треск раздавался по окрестностям.
-- Ложь и обман! -- кричал он. -- Хотелось бы мне загнать свой клюв им в самую глубь сердца!
-- Чтобы сломать его?.. -- заметила мама-аист. -- Красив бы ты был с отломанным клювом! Подумай, прежде всего, о себе, затем о нашей семье; всё остальное до тебя совершенно не касается; а я завтра всё же сяду на край открытого купола, когда соберутся ученые и мудрецы, чтобы обсудить положение больного, -- может быть, они и доберутся до истины.
Ученые и мудрецы собрались и говорили много и о многом, чего аист совершенно не был в состоянии понять, -- да из этого ничего и не вышло бы ни для больного, ни для дочери его, погребенной в тинистой болотной глубине. Но это не мешает нам охотно выслушивать людей, -- ведь мало ли что приходится слушать на свете.
В таких случаях самое лучшее узнать, что произошло перед этим; мы ведь лучше всех ученых и мудрецов знаем эту историю, -- мы знаем, но крайней мере, столько же, сколько знает и папа-аист.