Едва можно поверить, что она была такая маленькая, что лежала в чашечке водяной лилии, -- говорил папа-аист, -- теперь она стала настоящим человеком и совершенным портретом своей египтянки-матери; да, эту мы, вероятно, уж никогда больше не увидим! Она всё-таки не сумела выбраться из беды, как предсказывала ты и мудрейший из ученых. Я из года в год летал во всех направлениях над большими болотами, но она никогда не подала ни малейшего признака, что она жива. Да, я тебе теперь расскажу, как я каждый год, прилетая сюда за несколько дней до тебя, чтобы починить гнездо и кое-что привести в порядок, одну целую ночь напролет носился взад и вперед над болотным озером, словно сова или летучая мышь, но всё было напрасно. Обе лебединые шкурки, которые я вместе с сыновьями притащил сюда из нильских стран, поэтому тоже остались без употребления; а нам ведь достаточно тяжело было доставить их сюда, мы их, дотащили только в три перелета, а теперь они лежат здесь, внизу, в гнезде, и если как-нибудь случится пожар, и бревенчатый дом сгорит, погибнут и они.
-- Тогда погибнет и наше прекрасное гнездо, -- заметила мама-аист, -- но об этом, ты думаешь гораздо меньше, чем о своем хламе из перьев и о болотной принцессе. Уж лучше бы ты шел вниз, в тину и остался там с нею! Ты дурной отец для собственных, детей, я это уже не раз повторяла, когда высиживала первый выводок. Хоть бы только эта дикая девушка не поранила крыльев мне или моим детям своими стрелами! Ведь Эльга не знает, что делает. Мы здесь живем гораздо дольше, чем она, ей следовало бы помнить об этом; мы никогда не забывали нашего обязательства, мы платили ежегодно свои подати; одно перо, одно яйцо, одного детеныша, как это полагается. Ты думаешь, я, как в прежние дни, хожу здесь по двору и везде, как делаю это и теперь, еще в Египте, где люди на меня смотрят почти как на товарища, чтобы от времени до времени развлечься и всунуть голову в какой-нибудь горшок или котел? Нет! Я сижу здесь, наверху и злюсь на нее -- на этого подростка! Я злюсь также и на тебя! Тебе следовало бы спокойно оставить ее в чашечке водяной лилии, тогда ее уже давно не было бы на свете!
-- Ты гораздо лучше собственных слов, -- сказал папа-аист, -- я знаю тебя лучше, чем ты сама себя знаешь.
С этими словами он сделал скачок, два раза сильно взмахнул крыльями, вытянул ноги назад и полетел или, вернее, поплыл вперед, не шевеля крыльями. Он был уже довольно далеко, когда снова сделал сильный взмах. Солнце ярко сияло на белых перьях, голова и шея гордо выдавались вперед, в этом полете виднелись сила и размах.
-- А он всё-таки прекраснее всех аистов в свете, -- сказала мама-аист, -- но ему я этого, конечно, не скажу!
Этой осенью викинг вернулся очень рано, нагруженный обильной добычей и ведя с собою многочисленных пленных. Между ними находился и молодой христианский священник, один из тех, которые презирали богов северных стран.
Очень часто в последнее время в залах и спальнях слышались толки о новой вере, которая всё больше и больше распространялась на юге и которая благодаря святому Аусгарию даже проникла в Хедеби [ первоначальное датское название нынешнего города Шлезвига ] у реки Шлей. Даже Эльга слышала о вере в белого Христа, Который из любви к людям отдал Свою жизнь ради их спасения; но у неё, как говорят, всё это вошло в одно ухо, а вылетело в другое. Казалось, будто она понимала слово любовь только тогда, когда в образе лягушки сидела в углу запертой комнаты; но жена викинга прислушивалась к сказаниям и вестям о Сыне истинного Бога и была необычайно потрясена этим.
Люди, вернувшиеся из морского похода, рассказывали о величественных храмах, сделанных из роскошного высеченного камня и воздвигнутых Тому, молитва Которого называлась любовью. Несколько тяжелых сосудов, искусно сделанных из массивного золота, были захвачены ими и привезены домой. Каждый из этих сосудов издавал своеобразный пряный запах: это были кадильницы, которыми христианские священники кадили перед алтарями, на которых не проливалось никакой крови, а вино и освященный хлеб обращались в плоть и кровь Того, Который пожертвовал Собою для еще не народившихся поколений.
Молодого проповедника Христова отвели в глубокий, выложенный камнем подвал бревенчатого дома и связали ему руки и ноги веревками, сделанными из лыка. Он был прекрасен, "как сам Бальдур", рассказывала жена викинга, и его несчастье ее тронуло; но Эльга уверяла, что следовало бы продернуть веревки сквозь сухожилья у его пяток и привязать его к хвостам диких быков.
-- Я бы тогда спустила собак, и -- ату-ату, -- полетел бы он через болота и топи на противоположный луг! Вот была бы божественная картина! Еще лучше было бы преследовать его на бегу!