Об игре Васильева в "Грех да беда на кого не живет"

Вы хотите, чтоб я описал вам мое впечатление от игры Васильева в роли Краснова. Прежде всего (признаюсь откровенно), до этого раза я не видал его { Было: Васильева} никогда. Знаете ли что? Я вошел в театр с предубеждением к Васильеву. Я слышал такие похвалы ему от тех, которые уже видели его в Грех да беда , что во мне невольно родилось сомнение. Мочаловская игра! -- ведь это уж слишком много сказать. А между тем для меня его игра действительно оказалась чем-то невиданным и неслыханным. Да, я не видал до сих пор в трагедии актера, подобно<го> Васильеву.
А между тем начинается драма; в Краснове разгорается желчь и ревность. Вообще это желчный человек: он своего не отдаст, не уступит никому и в сделки не войдет ни в какие, хотя бы он был так же цивилизован, как герои Подводного камня . { После: камня . -- было: Этому человеку половинок не надобно.} Натура останется, выскажется, и это -- натура, а не самодурство. Этому человеку половинок не надобно. Таня до того пуста, что даже не понимает, не подозревает, какой ужас в судьбе ее, не понимает, как страшна эта страсть, чем она грозит, что обещает и чем всё это может кончиться. Ей просто скучно, и больше ничего. {Ей просто скучно, и больше ничего, вписано. } Образованность { Вместо: Образованность -- было: Сестрице-то ее образованность } и презрение к мужику препятствуют разглядеть и ее сестрице, в каком крайнем положении находится Таня. { Было: сестра.} От скуки, от какой-то детской тоски Таня бросается на первую встречу -- на гаденького Валентина Павловича Бабаева. При встрече с ним ей вспомнились первые годы ее юности, ее первый рассвет, в богатом барском имении, где было столько хороших кавалеров, где барышни так хорошо одевались, так резво играли в саду, бегали с кавалерами в горелки. Воспоминания о горелках, может быть, нравятся ей больше всего даже и теперь, больше самого Валентина Павловича. Этот Валентин Павлович, которого некоторые наши { Вместо: некоторые наши -- было: наши} критики приняли за человека любящего, чуть не страдающего, за жертву самодурства и во всяком случае как протест самодурству, -- гораздо хуже дурака несобственно тем, что он еще не вовсе дурак, а между тем пошл, как дурак. Этот светящийся червячок, который своему лакею, за грубость его с уездным подьячим, замечает: Как ты груб -- в то же время безо всякого угрызения совести, даже как-то невинно, то есть совершенно несознательно, увлекает женщину, начинает с ней любовь и даже чуть-чуть ей самой не говорит: что это всё pour passer le temps, {чтоб провести время (франц.). } потому только, что скучно четыре дня без клубнички сидеть в городишке; и говоря это, он считает себя совершенно правым перед своею совестью.